Игорь Курукин – Романовы (страница 58)
Больше всего забот гастрономические вкусы императрицы доставляли русскому послу в Голландии Александру Головкину. Только в 1745 году ему было предписано закупить 150 бочек рейнвейна и «секта», 50 бочек португальского вина, специи (корицу, гвоздику, кардамон, шафран, имбирь, перец, мускатный орех), 2700 пудов Канарского сахара, 250 пудов винограда, 255 пудов изюма, миндаль, пять пудов фисташек, тёртые оленьи рога, 50 бочек солёных лимонов, по 25 пудов шоколада и голландского сыра, 20 пудов швейцарского сыра и пармезана, 50 пудов ливанского кофе и 400 пудов ординарного.
Благодаря любви императрицы к театру русский зритель познакомился с пьесами Шекспира и Мольера. Указ от 10 сентября 1749 года гласил: «Отныне впредь при дворе каждой недели после полудня быть музыке: по понедельникам — танцевальной, по средам — итальянской, а по вторникам и в пятницу, по прежнему указу, быть комедиям». В 1755 году в придворном театре впервые были исполнены русскими певцами на русском языке оперы «Цефал и Прокрис» и «Альцеста»; их либретто сочинил поэт А. П. Сумароков. При Елизавете ещё приходилось штрафовать придворных на 50 рублей «за нехождение в театр», но за 20 лет её правления они постепенно приучились к новому времяпрепровождению. В программу увеселений поначалу входили представления итальянской оперы, французского театра и балетной труппы, но в 1756 году императрица пригласила в Петербург из Ярославля Фёдора Волкова, основателя русского национального театра. Его директором и ведущим отечественным драматургом стал Сумароков.
По свидетельству Екатерины II, изысканный вкус Елизаветы способствовал тому, что «в большом ходу при дворе» оказались кокетство и щегольство. «Дамы тогда были заняты только нарядами, — вспоминала императрица, — и роскошь была доведена до того, что меняли туалет по крайней мере два раза в день; императрица сама чрезвычайно любила наряды и почти никогда не надевала два раза одного и того же платья, но меняла их несколько раз в день; вот с этим примером все и сообразовывались: игра и туалет наполняли день».
Императрица была главной распорядительницей празднеств, ревниво следила за придворными дамами и могла ножницами испортить причёску какой-нибудь прелестнице, чтобы та не забывала, кто здесь первая красавица.
«Её императорское величество изволила указать именным своего императорского величества указом объявить всем дамам, которые к высочайшему двору её императорского величества приезд имеют, чтоб они на голове, на правой стороне, не имели ни какого убранства, а именно окромя одних буклов и отнюдь не втыкали б в волосы на оную правую сторону ничего как алмазов, так и цветов, но только б в одной левой стороне носили б убранства; также не употребляли б сверх тупея цытерьнаделей и цветов и прочего ничего и в тупей ничего не втыкали б... а тупей и правая сторона были б просто в одних завитых волосах. Декабря 13 дня, 1751 г.»23.
Вот описание её наряда в день рождения великого князя Петра Фёдоровича в 1745 году: «Императрица вышла из своей уборной чрезвычайно разодетая: на ней было коричневое платье, расшитое серебром, и она вся была покрыта брильянтами, то есть голова, шея, лиф...» В борьбе за модное первенство царица использовала служебное положение: прибывшие в Россию с новейшими образцами тканей, косметики и парфюмерии купцы не имели права их продавать, пока она не отберёт себе товар. В июле 1751 года царица выговаривала чиновнику своего Кабинета Василию Демидову:
«Уведомилась я, что корабль французской пришёл с разными уборами дамскими, и шляпы шитые мужские, и для дам мушки, золотые тафты разных сортов и галантереи всякие золотые и серебряные; то вели с купцом сюда прислать немедленно. А первые товары, которые я в Царском Селе отобрала, алые, бруснишные без серебра и голубые с серебром полантины со всем убором, ничего сюда не присланы. И ежели они проданы, немедленно оных отобрать и деньги заплатить и прислать всё ко мне. А впредь, когда что отберу, то лучше в одно место складывать, дабы опять какой ошибки не было»24.
Заказы Елизаветы Петровны исполнял российский посланник в Париже Фёдор Бехтеев. В 1758 году он закупал для венценосной модницы зеркала, парфюмерию, румяна, ленты, чулки, перчатки, сладкий ликёр. Кажется, покупка чулок вызывала наибольшие сложности — необходимы были такие, чтобы «не сжимались после мытья», и с особыми «новомодными стрелками», поскольку «шитых стрелок более не носят, для того что показывают ногу толще». Роскошный гардероб императрицы постоянно пополнялся; пожар 1753 года в московском Головинском дворце уничтожил четыре тысячи её платьев, но — но это были далеко не все её наряды.
С лёгкой руки поэта и писателя графа Алексея Константиновича Толстого дочь Петра Великого вошла в историю прежде всего как любительница танцев и развлечений:
Однако именно при ней страна динамично развивалась, русская армия одолела лучшего полководца Европы — прусского короля Фридриха II, петровские новации прочно утвердились в повседневной жизни России, появились Московский университет и Академия художеств.
Елизавета сама возложила на себя корону в Успенском соборе Московского Кремля 25 апреля 1742 года. Программа императрицы была выражена в «словесном указе» от 2 декабря 1741 года: государство должно быть «возобновлено на том же фундаменте, как оное было при жизни» её отца. Кабинет министров был ликвидирован, а Сенат восстановлен в правах; воссозданы упразднённые в предыдущие царствования Берг- и Мануфактур-коллегии и Главный магистрат. Императрица быстро уладила сложный вопрос о престолонаследии: 5 февраля 1742 года в Россию привезли её голштинского племянника принца Карла Петера Ульриха, который после принятия православия был объявлен наследником.
На деле же «петровская» риторика новой власти в ряде случаев оборачивалась продолжением официально осуждаемой практики «незаконного правления». Елизавета ещё больше повысила значение придворных чинов: камер-юнкер приравнивался уже к армейскому бригадиру, новые придворные фельдмаршалы, вроде А. Г. Разумовского или С. Ф. Апраксина, едва ли могли соперничать даже с Минихом по части военных талантов. Зато некоторые петровские предначертания его дочь отменила; так, в 1743 году она утвердила доклад о прекращении экспедиции Беринга, от которой Сенат «ни малого плода быть не признавает».
«Список генералитета и штаб-офицеров» 1748 года показывает, что на российской службе по-прежнему было немало иностранцев: два из пяти генерал-аншефов, четыре из девяти генерал-лейтенантов, 11 из 31 генерал-майора; в среднем звене — 12 из 24 драгунских и 20 из 25 пехотных полковников. Именно при Елизавете генерал-аншефами стали И. фон Люберас и родственник Бирона Л. фон Бисмарк; генерал-лейтенантами — Ю. Ливен, В. Фермор, П. Гольштейн-Бек, А. де Бриньи, А. Девиц. Остались на службе брат ссыльного фельдмаршала X. В. Миних, принц Л. Гессен-Гомбургский, дипломаты И. А. Корф и Г. К. Кейзерлинг.
В социальной политике правительство Елизаветы продолжало курс на укрепление регулярного государства. По-видимому, переворот 1741 года породил у крепостных надежды на облегчение их положения. Указ от 2 июля 1742 года упоминал, что беглые помещичьи люди «немалым собранием» просили императрицу разрешить им записываться в армию, и категорически запретил такие уходы; просителей же отправили в ссылку на сибирские заводы. В мае того же года разрешённая ранее подача государыне челобитных была категорически воспрещена. При принесении присяги императрице крепостные были фактически исключены из числа подданных — за них присягали их владельцы. В 1747 году Елизавета предоставила помещикам право отдавать по своему выбору крестьян в рекруты и продавать их с разлучением семей, в 1760-м — ссылать в Сибирь. Со следующего года крепостным запрещалось без позволения помещиков заключать сделки.
Первоначальные налоговые послабления сменились в 1742 году распоряжениями о взыскании недоимок. 30 декабря 1745 года подушная подать была увеличена на 10 копеек для крепостных и на 15 копеек для государственных крестьян. Проведение новой ревизии ставило задачу сделать невозможным само существование «вольных разночинцев» — их всех надлежало непременно записать в подушный оклад, в армию, на предприятия. Резко усилились при Елизавете гонения на «безуказных» предпринимателей, которые вели свой бизнес без разрешения соответствующих коллегий. Возрождение в 1743 году магистратов и цехового устройства не облегчило их положения, поскольку эти органы находились в полном подчинении администрации, которая могла сажать бурмистров под караул.
Правительственная политика и усиление помещичьего гнёта вызвали ответную реакцию: продолжались действия разбойничьих «партий» и бегство на окраины и за границу; беглые селились во владениях польских вельмож, на южном берегу Каспийского моря строили флот персидскому шаху Надиру.
Оборотную сторону — ограничение веротерпимости — имела и официально демонстрировавшаяся приверженность православию. Указы 1741 — 1742 годов предписывали обратить все строившиеся лютеранские кирхи в православные храмы и запрещали армянское богослужение. Дважды, в 1742 и 1744 годах, объявлялось о высылке из империи всех евреев, за исключением принявших крещение. В 1742 году Сенат повелел прекратить разрешённую ранее запись в раскол; возобновилась практика взимания денег с «бородачей» и ношения шутовских кафтанов с красным воротником-козырем для раскольников (именоваться староверами им было запрещено). В ответ на репрессии в стране начались самосожжения. При этом набожная императрица вовсе не собиралась отменять отцовские законы в отношении церкви. Она оставила без последствий доклад новгородского архиепископа Амвросия с просьбой о восстановлении патриаршества и по-отцовски решительно смещала и назначала архиереев: «Ежели крутицкой пожелает на московскую епархию, то на Крутици воскресенсково архимандрита, а Платона архимандрита как от Синота написан, а Горленка, которой у Троици Святые лавры архимандрит и наместник, в Белгородскую епархию».