Игорь Курукин – Романовы (страница 49)

«Верховники» не объявили о «кондициях» при объявлении кандидатуры Анны, что не могло не вызвать подозрений. В обстановке секретности три представителя совета — В. Л. Долгоруков, М. М. Голицын-младший (сенатор) и генерал М. И. Леонтьев — отправились в Курляндию. Одновременно Москва была оцеплена заставами, выехать из города можно было лишь по выданным правителями паспортам. Быстрые действия совета позволили не допустить дискуссий о порядке престолонаследия, но не могли не вызвать противодействия со стороны недовольных решениями «верховников».

Ещё ночью Ягужинский заявил: «Теперь время, чтоб самодержавию не быть», но сам тайно отправил камер-юнкера Петра Сумарокова в Митаву — генерал-прокурор предостерегал герцогиню от подписания «кондиций» и намекал, «чтоб её величество была благонадёжна, что мы все её величеству желаем прибытия в Москву». Таким образом, Анна узнала не только о планах совета, но и о существовании их противников.

Забытой герцогине захолустного княжества предстоял важнейший в её жизни выбор — принимать или не принимать корону Российской империи на предложенных условиях. Вечером 25 января Анна подписала «кондиции»: «Тако по сему обещаю без всякого изъятия содержать». Росчерком пера самодержавная монархия в России стала ограниченной ровно на месяц — до следующего государственного переворота. Большинство подданных об этом так никогда и не узнали, но при ином раскладе политических сил эти ограничения могли бы стать рубежом в нашей истории.

Второго февраля князь Д. М. Голицын объявил собравшимся на свадьбу царя и угодившим на его похороны дворянам о «кондициях» и призвал их подавать проекты будущего государственного устройства. В зимней Москве наступила небывалая политическая «оттепель». Только недавно приученные к бритью бород и ношению европейских камзолов дворяне ещё хорошо помнили дубинку императора и его грозные (по выражению Пушкина, писанные кнутом) указы, но приступили к сочинению новой формы правления.

Кто они были? Старые служивые, прошедшие огонь, воду и медные трубы Петровских реформ; посланные в своё время за границу «пенсионеры», капитаны нового флота; боевые офицеры, заканчивавшие карьеру переходом на мирные должности воевод и комендантов, чиновников Сената, в полицию, в новые коллегии. В перечне «прожектёров» рядом стоят имена денщиков Петра I и проворовавшихся чиновников. В центр событий попали вызванные на смотр армейские офицеры, ожидавшие новых постов бывшие прокуроры или назначенные Сенатом «нарочные» для сбора недоимок в провинциях. Уничтожавший самодержавие проект подписали старшие чины московской полиции во главе с обер-полицмейстером и молодые камергеры и камер-юнкеры двора. Рядом с носителями старинных чинов стольников и жильцов подписи ставили представители иного поколения — обучавшийся в Париже и прикомандированный к Академии наук А. Юров и «архитектурного и шлюзного дела мастер» И. Мичурин.

Нам известны семь составленных в те дни дворянских проектов и планы реформ самого Верховного тайного совета. И те и другие были единодушны в намерении расширить права дворян, но вступили в противоречие по ключевому вопросу о верховной власти. Самый многочисленный дворянский «проект 364-х» (по числу подписей под ним) предлагал создать «Вышнее правительство» из двадцати одной «персоны». Это правительство, а также Сенат, губернаторов и президентов коллегий предлагалось выбирать: «балатировать генералитету и шляхетству... а при балатировании быть не меньше ста персон», то есть упразднить Верховный тайный совет в его прежнем качестве и составе.

Для «верховников» такое устройство означало отстранение их от власти. В ответ правители согласились на увеличение своего состава (но не более чем на пять членов), признавали выборы сенаторов и президентов коллегий. Но выбирать должны были... только сами «верховники» вместе с Сенатом! Их максимальной уступкой было согласие на созыв особого «собрания» из двадцати-тридцати человек для сочинения «твёрдых и нерушимых» законов империи. Но этих депутатов ещё предстояло выбрать с участием всех дворян империи, а новые законы должны были единогласно приниматься последовательно депутатами, Сенатом и... самим Верховным тайным советом, что оставляло реальную и неограниченную исполнительную власть в руках опытных бюрократов.

Следственные дела и редкие письма донесли до нас отзвуки тогдашних дискуссий. Рядовые дворяне не доверяли вельможам-министрам, опасаясь, подобно казанскому губернатору и будущему министру Артемию Волынскому, чтобы «не сделалось вместо одного самодержавного государя десяти самовластных и сильных фамилий». Вице-президент Коммерц-коллегии Генрих Фик «был весел» оттого, что «не будут иметь впредь фаворитов таких как Меншиков и Долгорукой», и мечтал «о правительстве как в Швеции». Асессор Рудаковский «ответствовал ему, что в России без самодержавства быть невозможно, понеже Россия кроме единого Бога и одного государя у многих под властью быть не пожелает». Капитан-командор Иван Козлов радовался, что императрице «определяют на год 100 000... а сверх того не повинна она брать себе ничего, разве с позволения Верховного тайного совета; также и деревень никаких, ни денег не повинна давать никому». Однако автор столь радикальных высказываний подпись под проектами не поставил — надо было подумать о карьере.

Вопрос о власти расколол «генералитет» (особ первых четырёх классов по Табели о рангах): одни склонялись к компромиссу с «верховниками»; другие (в том числе руководство Военной коллегии, три из шести сенаторов, президенты и советники ряда коллегий) требовали ликвидации совета. В спорах смешались имена, чины, карьеры, поколения, знатность и «подлости». Смелые «прожектёры»; недовольные выбором кандидатуры государыни вельможи; наконец, просто захваченные волной политических споров провинциальные служивые — такой диапазон уровней политической культуры исключал возможность объединения тех, кого можно было бы назвать «конституционалистами». Для полноты картины можно добавить давление «фамильных» и карьерных интересов, оглядку на желание влиятельного и чиновного родственника-«милостивца», возможность обеспечить себе счастливый «случай»...

Однако пока одни дворяне до хрипоты спорили, другие, боявшиеся перемен, объединялись под флагом самодержавия. «Политика» не затронула основную массу гвардейских офицеров и солдат. Они-то и стали опорой императрицы. Встречавшие прибывшую Анну под Москвой гвардейцы бросились в ноги к своей «полковнице» и удостоились из её рук по стакану вина — такая «агитация» была куда более доходчивой, чем политические проекты. 15 февраля Анна Иоанновна, как сообщал газетный «репортаж» тех дней, «изволила пред полуднем зело преславно, при великих радостных восклицаниях народа в здешней город свой публичный въезд иметь». У крепостных ворот её торжественно встретили депутаты от дворянства, купечества и духовенства, Феофан Прокопович произнёс приличествовавшую случаю речь. Анна поклонилась праху предков в Архангельском соборе и под ружейную пальбу выстроенных в шеренги полков проследовала в свои новые покои в Кремлёвском дворце. В тот же день все гвардейские солдаты получили от Анны по рублю; назавтра началась раздача вина по ротам, а затем полки получили жалованье.

Вокруг прибывшей в Москву Анны Иоанновны образовалась небольшая, но активная «партия» сторонников восстановления самодержавия; в их числе находились Остерман, Прокопович и родственники императрицы Салтыковы, в том числе майор Преображенского полка Семён Салтыков. 25 февраля 1730 года неожиданно для правителей во дворце появилась дворянская депутация и вручила Анне Иоанновне прошение о том, чтобы «согласно мнениям по большим голосам форму правления государственного сочинить», поскольку Верховный тайный совет игнорировал их мнение по поводу нового государственного устройства. Анна немедленно подписала челобитную и отправилась на обед вместе с «верховниками».

Без надзора членов совета депутаты никакой новой формы правления сочинить не смогли, тем более что гвардейские офицеры требовали возвращения императрице её законных прав: «Государыня, мы верные рабы вашего величества, верно служили вашим предшественникам и готовы пожертвовать жизнью на службе вашему величеству, но мы не потерпим ваших злодеев! Повелите, и мы сложим к вашим ногам их головы!» Под крики офицеров шляхетство подало вторую челобитную с просьбой «всемилостивейше принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели», и Анна «при всём народе изволила, приняв, изодрать» поданные ей «кондиции» — в таком виде они сейчас хранятся в Российском государственном архиве древних актов.

Манифест от 4 марта 1730 года упразднил Верховный тайный совет. Утвердившаяся на престоле Анна отомстила несостоявшимся правителям России. В июне Долгоруковы отправились в Берёзов («по стопам» Меншикова!), увозя с собой память о прошлом величии — миниатюрный портрет Петра II, подаренный им невесте, а также рукописную книгу о коронации Петра II, в которой было изображение его персоны, «седящей на престоле, да Россия, стоящая на коленях пред престолом его императорского величества девою в русском одеянии». В 1737 году по обвинению в служебных злоупотреблениях попал в заточение Д. М. Голицын. Затем началось новое следствие, в результате которого отец и сын Долгоруковы были казнены под Новгородом в 1739 году, а «разрушенная невеста блаженныя и вечно достойныя памяти императора Петра II девка Катерина» заточена в томский Рождественский монастырь «под наикрепчайшим караулом».