Игорь Куберский – Полынья (страница 3)
Потом, когда жена отказала ему в супружеской близости, он часто думал о Елене, но она была замужем и растила дочку. А когда он наконец нашел себе подругу на стороне, то узнал, что Елена развелась… И то, что она где-то недалеко и должна помнить о нем, грело его отложенной на будущее невнятной надеждой. После смерти жены он порывался позвонить Елене, но каждый раз что-то его останавливало…. Что? Страх, что она его забыла? Страх, что для нее он больше никто и она скажет: прости, у меня своя жизнь, нам нет смысла встречаться? Нет, пожалуй, он просто хотел, чтобы там, вдали, за деревьями продолжала светить по ночам кем-то забытая лампочка… и что если пойти на тот далекий свет, то там все наконец и развяжется и можно будет остановиться и облегченно вздохнуть.
Но была и еще одна причина, почему он не звонил. Однажды в гостях у университетского приятеля он увидел ее дочку – вылитый ее портрет в юности, так что у него захолонуло сердце. Прощаясь, он тогда сказал ей: «Передайте маме привет от Алексея».
– Передам, – спокойно улыбнулась она совершенно маминой улыбкой, в которой ясно читалось, что мама никогда и ничего ей про него не говорила. Он долго ждал звонка от Елены, но она не позвонила. А если бы позвонил он, то сказал бы давно заготовленное: «Почему мы с тобой не муж и жена?»
Маяки оказались довольно серьезными сооружениями на бетонных сваях, вбитых в дно. Когда начнется летняя навигация, надо будет посмотреть, как они светят. Возле ближайшего маяка он развернулся, чтобы пуститься обратно, удивляясь, что у него пока все так гладко, и тут же из-за его не слишком удачного маневра кайт чиркнул левым краем по снегу и перевернулся. Перевернутый кайт, если стропы на ручках, а не на планке, – это всегда проблема, но есть шанс даже при умеренном ветре развернуть его обратно, для чего одну сторону купола следует приспускать, а другую, наоборот, натягивать. Алексею это удалось, кайт, как пропеллер, сделал оборот, взмыл, но, увы, правый его край не полностью расправился, похоже, перехваченный парой купольных строп. Купол тянул, но его край висел сарделькой. Пришлось опустить кайт, снять лыжи и идти с ним разбираться. Пока Алексей дошел до кайта, вернее, добежал, тот под ветром успел покувыркаться, так что стропы еще больше запутались.
Есть негласное правило для кайтиста: не уезжать слишком далеко от берега. Мало ли что может случиться, и первая из неприятностей – если вдруг пропадет ветер. Тогда возвращайся на своих двоих, да еще в тяжеленных горнолыжных ботинках, да еще с горными лыжами… На сей раз Алексей этим правилом пренебрег, и напрасно… От берега он был далеко, хотя метрах в трехстах от него чернели фигурки трех рыбаков. Но они ему не подмога. Лет тридцать назад, когда он, раскатывая на велосипеде по апрельскому льду залива, провалился в полынью, никто из таких вот рыбаков даже не пошевелился, чтобы помочь. Выбрался сам и даже велосипеду не дал утонуть – удержал…
Поначалу все было здорово. Родилась дочь, и они были счастливы, хотя первые два года после ее рождения им редко удавалось выспаться, дочка много плакала, будто все отрицательные эмоции ее матери, пережитые до родов, сказались на ней. Но это они перетерпели, получив в результате симпатичное, своенравное существо с независимым характером, отчего детский сад, например, оказался для дочери слишком тяжелым испытанием, и в конце концов жена вынуждена была бросить работу. Но тогда Алексей неплохо зарабатывал, так что все складывалось наилучшим образом – его устраивало, что дома всегда тепло, чисто, уютно, одежда и белье выстираны и отутюжены, дочка накормлена, на кухне на плите и в холодильнике вдоволь вкусной еды.
Ну а супружеской верностью Алексей себя действительно не обременял. Некоторым оправданием ему служило то, что после рождения дочери его супруга заметно охладела к сексу и редко случавшиеся соития его, мачо в полном соку, с избытком тестостерона, ни в коей мере не могли удовлетворить. Но парадокс был и в том, что он, всегда уверенный в своей потенции, не имевший в своих интимных похождениях ни одного сбоя и прокола и часто слышавший от своих прежних подруг примерно одни и те же слова восхищения, не мог удовлетворить свою супругу, то есть довести ее до полноценного оргазма, сколько бы он над этим ни трудился. Особенно его поразил один случай, когда после секса он пошел в ванную комнату, которая находились сразу за спальней, оставив обе двери приоткрытыми, и сквозь шум водной струи услышал из спальни странный, как бы верещащий женин голос, какой прежде никогда не слышал, голос, обозначающий накатывающую истому, и со стыдом и ошеломлением понял, что это его жена сама доводит себя до точки оргазма, до которой он, закаленный постельный боец с солидным стажем, не смог ее довести.
Да, жене он изменял, но можно ли это называть изменой, учитывая все вышесказанное? Однако жена ему – скорее всего нет. Может, еще и потому, что была исключительной чистюлей, особенно в интиме, и крайне брезглива, что делало в ее случае факт измены довольно проблематичным. Вода была ее любимой стихией, зимой жена ходила в бассейн, а летом не вылезала из теплого моря, куда они регулярно летали с дочкой. Дома она часами плескалась в ванной, и будь тогда счетчики воды, оказалось бы, что на одну себя она тратит столько же, сколько сотня прочих жильцов. Она вечно боялась подхватить какие-нибудь микробы в местах общего пользования, избегала общественных туалетов, летом никогда не садилась в вагоне метро, так и стояла, и еще – без презерватива не подпускала к себе… Ничего удивительного, что их интимная жизнь постепенно сошла на нет.
Как она, еще не старая красивая женщина, справлялась с потребностями своей природы… возможно, так же, как тогда, когда он нечаянно услышал ее предсмертное, как у пойманной зверушки, верещание.
– Как ты, как мама? – звонила из Англии дочь, и он отвечал, что мама болеет, но пока ничего страшного.
– Что значит «пока»? – с тревогой говорила дочь. – Она болеет уже давно… Что с ней? – И Алексей отвечал, что доктора не могут точно поставить диагноз, но оснований беспокоиться нет…
По профессии дочь была социологом, закончила, как и он в свое время, ЛГУ, и поскольку работы по специальности в Англии ей не нашлось, она сочиняла статейки на самые разные темы для глянцевых журналов, благо, что английским владела не хуже, чем русским, да в придачу еще несколькими европейскими языками. Вообще изучение языков было ее хобби. А начиналось все с английского, который худо-бедно знал Алексей и любовь к которому он привил ей с детства благодаря английским детским стишкам, известным у нас в переводах Маршака и Чуковского, но на языке оригинала еще более звонким и озорным. А ведь это была как бы фольклорная, ничейная детская поэзия. Попробуйте найти в русском фольклоре хоть один яркий детский стишок… Нет, что-то, конечно, приходит на ум, типа: «Жили у бабуси два веселых гуся…».
Или вот это, довольно редкое по похожести на волшебную английскую белиберду:
Или совсем иного качества считалка из военного детства самого Алексея:
И все же не избавиться от впечатления, что русскому семьянину никогда не было особого дела до детей, до пристального внимания к ним. Детская воспитательная литература по сути началась у нас лишь с первой четверти XIX века, а до качественных детских стихов, не считая пушкинских, еще почти целый век как-то не доходили руки. Да и то… Правы те, кто писал, что русские еще молодая нация, недооформленная, сырая… Куда им до детей – они еще с собой никак не разберутся. Вот почему над ними и теперь возможны всякие социальные эксперименты.
Разлад с женой, прошедший чуть ли не через всю их совместную жизнь и тщательно скрываемый от дочери, разумеется, не мог не сказаться на ней, лишив ее чувства надежности родительского дома, отчего она рано, едва ей исполнилось 18 лет, вышла замуж.
Они даже отдыхали порознь, беря отпуск поочередно на два летних месяца, июль – жена, август – он, чтобы посвятить его дочери, обычно на юге, в Крыму, или на съемной даче в пригороде. На юге он не оставался в выбранном женою месте – ей требовались все удобства, почти санаторный отдых, он же предпочитал полудикий туризм – хоть в сарайчике, хоть в палатке, лишь бы ближе к природе, к морю… Не забыть, как он и дочка переправлялись вплавь в дальние бухты Карадага с одним лишь детским надувным матрасиком, на который они складывали одежду и еду. Или как танцевали на какой-нибудь летней, открытой ночному звездному небу площадке под хиты восьмидесятых, под песни АББА и сестер Баккара… А в пятнадцать лет дочь стала уже активно встречаться с мальчиками, и он как образец и идеал отошел на второй план.
Жена никак не могла принять, что любимая дочь, ради которой, по сути, пришлось пожертвовать своей профессией, выросла и имеет право на собственное слово, на независимость, – корила почем зря, тайком читала ее дневники, следила за каждым ее шагом, обвиняя Алексея в том, что из-за него дочь ее «не уважает». Она так и жила в убеждении, что дочь ее «предала», заняв сторону непутевого отца, который ничего в жизни не добился, никогда не был настоящим мужчиной, хозяином, не построил свой собственный дом, не посадил собственное дерево… Получалось, что именно из-за него дочь бросила их, уехав за тридевять земель, лишь бы не видеть, не слышать, не знать эту постоянно наполнявшую воздух взвесь родительского раздора, схватку двух характеров, скорее слабых, чем сильных, в своем нежелании уступать друг другу. Только сильные способны на компромисс, а слабые бьются до конца. То есть даже смерть жены была аргументом в этой схватке, только не очень понятно – чьим… Темных был прав, зачастую рак возникает на почве постоянной неудовлетворенности жизнью, постоянного стресса – от душевной неприкаянности и тоски. А что жена тосковала рядом с ним… это он должен был признать.