Игорь Козлов – Искатель, 1996 №3 (страница 14)

— И-а-а!..

Лешка качал, качал, пока не понял, что сам заснет быстрее. Резко толкнув люльку, так, что чуть не соскочила с крючков, пошел во двор. Сестры играли возле сарая в куклы: рассаживали на поленья перевязанные веревками кульки из тряпок.

— Верка, иди Андрюшку качай!

— Сам качай! — огрызнулась сестра.

— Я кому сказал?! Или получить хочешь?!

— Мама тебе велела. — Она нехотя и постоянно оборачиваясь шла к крыльцу. — А я не должна. — Заметив, что сестра берет ее куклу, закричала с Лешкиной интонацией: — Валька, не трогай, а то получишь!

— Я свое откачал. — Алексей подтолкнул сестру в спину.

Вера была на четыре года моложе его, родилась после возвращения отца из армии. Алексей нянчился с ней и со второй сестрой Валей, начиная с Ани разделил обязанности со старшей, а с четвертой, Оли, и вовсе отказался — хватит с него!

Андрюшка не давал заснуть, орал почти не замолкая до прихода матери. Она торопливо выложила из сумки на кухонный стол хлеб и бутылки вина, приговаривая:

— Сейчас, мой маленький, сейчас…

Пластмассовая пробка с хлопком ссунулась с горлышка, вино забулькало в стакан.

— Принеси тряпочку, — приказала мать Лешке.

Когда он вернулся, стакан был пуст, а мать быстро пережевывала хлеб. Взяв у сына лоскут пожелтевшей марли, выплюнула в нее хлеб, завязала узлом так, что образовался катышек с мякишем внутри, который облила вином.

— Сейчас, мой маленький… — приговаривала она, по-новой наполняя стакан.

Пропитанный вином катышек заполнил Андрюшкин рот, щеки округлились, задвигались.

— Ну, вот, мой хорошенький, теперь не будем плакать и заснем… Ух ты, мой крикунишка!.. Ну, вот и спим, вот и умничка! — Мать вернулась на кухню, вынула из-под хлеба кулек с дешевой карамелью. — Это Леше. На, — швырнула она на кушетку две конфеты, отложила и себе пару, а остальные отдала дочери. — А это вам, поделите поровну.

Верка схватила кулек и побежала во двор, пряча в карман штуки три конфеты, а мать опустилась на табурет у стола.

— Лешенька, иди посиди с мамой. — Она разлила остатки вина из бутылки в два стакана, попробовала карамель. — У-у, вкусная!.. Садись, сыночек, выпей с мамой, сегодня получка — можно капельку.

Алексей смотрел, как стакан в руке матери наклонялся все больше и больше и лил бурую жидкость в приоткрытый рот, как верхний край стакана, коричневый и надбитый, закрыл темный провал на месте четырех верхних зубов, а потом красный кривой шрам, соединяющий губу с ноздрей. Пустой стакан оторвался ото рта, нижняя губа поползла вверх, придавая лицу надменность.

— Ух! Бр-р!.. А ты чего не пьешь?! Пей, сыночек, оно хоть и горькое, а все легче… — приговаривала мать и хрустела карамелью.

Алексей привычно, не морщась, опорожнил стакан. Закусывать не стал, решил припрятать конфеты на худшие времена. Спать ему перехотелось, поэтому посидел немного с матерью, а затем сказал:

— Ну, я пойду.

— Иди, сыночек, гуляй, пока молодой. — Мать подперла щеку кулаком и, медленно раскачиваясь, глядела на стену перед собой. Глаза ее увлажнились, заблестели, оживляя некрасивое, одутловатое лицо. Прядь наполовину седых волос выбилась из-под платка, прилипла к вспотевшему лбу. — Иди, мой родненький, иди…

Смотреть фильм Лешка не собирался. Они сходили с Тюхой за сигаретами, на обратном пути заглянули в клуб, поиграли в бильярд пока их не прогнали старшие, и собрались уже идти домой, когда увидели Юлию Сергеевну. Она нерешительно постояла в дверях, подошла к сидевшему за столиком киномеханику. Звякнули деньги, Коська оторвал билет.

— Без мест, — ответил он на тихий вопрос учительницы.

— Пойдем в кино, — предложил Лешка Тюхнину.

— Не хочу.

— Я куплю билеты.

— Тогда пойдем, — сразу согласился Гришка.

Учительница стояла в проходе с завклубом, они о чем-то говорили. Завклубом засмеялась и ушла, а Юлия Сергеевна осмотрела зал, решая, где сесть. Задние ряды занимали взрослые парни и девушки, в следующем — Порфиров и Тюхнин, еще ближе к экрану — две молодые супружеские пары. Учительница села неподалеку от них.

С заднего ряда кто-то свистнул и истошно заорал:

— Коська, кинуху давай!

Вопль повторялся раза три, и, наконец, в зале потух свет. Вверху за стеной застрекотал аппарат, на белом полотнище засветились черно-белые кадры кинохроники. В последних рядах зачиркали спички, заалели огоньки сигарет. Порфиров и Тюхнин тоже закурили. Сизый дым заклубился в луче кинопроектора. Тот же голос, что орал, теперь комментировал происходящее на экране:

— О-о! Гы-гы!.. Гля, как он целуется с тем! Гы-гы!..

Ближе к Лешке послышался убеждающий шепот:

— Ну, чего ты?! Иди, не бойся!.. Я тебе говорю: сразу согласится, она же городская, они все шлюхи!

— А если нет? — сомневался Ленчик, поселковый придурок, великовозрастный детина с вечно открытым слюнявым ртом на прыщавой морде.

— Согласится — не боись! Ты только смелее — за пазуху сразу… Ну, пойдешь или нет? А то я попробую.

— Ладно, схожу. — Ленчик под неодобрительное шиканье выбрался в проход, прошелся к экрану, вернулся к ряду, в котором сидела учительница.

— Смелее, Ленчик!

Придурок сел рядом с Юлией Сергеевной. Алексей видел, как он наклонился к ней, что-то сказал. Учительница брезгливо отшатнулась, пересела подальше. Ленчик тоже пересел, попытался обнять. Звонкая оплеуха развеселила задние ряды.

— Чего бьешься, дура! — возмутился Ленчик.

— Это она ломается! Смелей давай!

Лешка опустил голову, обхватил ладонями подлокотники, до боли сжал, сминая сигарету и обжигая пальцы. Сзади опять заржали. Он еще больше ссутулился, будто хотел показаться самому себе моложе и меньше, чем был. Левая щека задергалась в тике.

— Так ее, Ленчик!

Раздался звук еще одной оплеухи, мимо Лешки простучали каблучки, тяжело охнула дверь. Затем прошаркали неторопливые шаги, сзади тихо пороптали, кто-то стукнул Ленчика по спине и буркнул:

— Под ноги смотри, бык!

Щека все дергалась. Алексей сдавливал ее пальцами и боялся поднять голову, иначе бешенство плеснет наружу, и он ударит придурка, не подумав о последствиях. И не справится с ним. Да и дружки Ленчику помогут: по кулаку скинутся — домой не доползешь.

Когда пришел домой, там не спали. На кухне отец сидел перед пустой бутылкой, а мать дерганой походкой сновала около стола, держа на руках спящего Андрюшку. Значит, батя дерется. Лешка вдоль стены прокрался к хлебнице.

— …Я тебе сколько раз говорил, сука, чтоб не лазила по карманам?! Ну, отвечай! — допрашивал отец.

— А ты хотел пропить все, а мы — голодные сиди?!

— Мои деньги, что хочу, то и делаю! — Широкая ладонь хлопнула по столу так, что бутылка зашаталась. Одуревшие от выпитого глаза уставились на щербинку на горлышке и, казалось, не замечали сына, резавшего хлеб.

— Накось выкуси — его деньги! — Мать сунула под нос отцу кукиш. — А дети чьи? Не твои?.. Наплодил, так корми! Или, думаешь, твое дело только кобелиное?! А вот тебе! — Кукиш встрял в нос.

Медленно, как будто толстую свеклу тянули его из земли, высунулся Порфиров-старший из-за стола. Табуретка, поддетая ногой, отлетела к печке. Одним шагом отец оказался у выхода из кухни, перекрыв дорогу к бегству.

Лешка глянул на окно. Закрыто. Под стол? Достанет. Значит, под кушетку. Сунул отрезанный кусок хлеба в рот, чтобы освободить руки, и прилип к стене, ожидая.

Мать пятилась к печке, прикрывая голову Андрюшкой. Удар пришелся между плоских, обвисших грудей. Они вскинулись и опали, согнутые ноги поджались к животу, задирая халат, платок съехал на глаза — мать будто собиралась крутануть сальто назад, но, начав, передумала и врезалась головой в угол, образованный стеной и полом. Андрюшка вылетел из пеленки и бултыхнулся в ведро с помоями. Грязная мыльная вода и картофельные очистки плеснулись через край. Кривые ножки судорожно постучали по дужке ведра и затихли.

Лешка, с хлебом во рту, подскочил к ведру, выхватил за ноги брата. К синюшного цвета спине прилипла желто-красная обертка от конфеты, вода обтекала бумажку, устремлялась в ложбинку над позвоночником, капала с безжизненно покачивающихся головы и рук.

— И-и-и!.. — взвизгнула мать, поднимаясь с пола, и вцепилась ногтями в щеки отца, бурые и запавшие, словно неумело натянутые на широкие скулы.

Он очумело мотал головой и отступал боком, пока не осел на кушетку. Маленькие кулаки падали на курчавую голову, мстя за побои, сегодняшние, прошлые и будущие.

— Ирод, ребенка убил!.. На тебе, на тебе, на!..

Алексей держал брата за ноги, не зная, что делать. Он легонько потряс тельце, перехватил за пояс, перевернул. Большая голова неестественно запрокинулась, точно шея была сломана, маленькие глаза пустели белками, из приоткрытого рта текла грязная жидкость. Лешка положил младенца на стол, попытался сделать искусственное дыхание, но никак не мог вспомнить, где надо надавливать на тело, поэтому давил руками живот. Андрюшкины руки покорно вминали торчащий пупок в мокрый живот и отлетали к столу.

— Дай сюда! — закончив расправу с мужем, оттолкнула мать Лешку. Она похлопала ребенка по спине, затем плеснула ему в рот остатки вина из бутылки и стакана.

Заострившееся, сине-зеленое личико скривилось, хриплый кашель одолел препону в груди, вырвался наружу, вытягивая за собой надсадный рев.

— А-а-а!.. — на одной ноте тянул младенец и казался еще живее, чем был до падения в ведро.