Игорь Кожухов – Браконьерщина (страница 8)

Пока шли до берега, я узнал, что Татарин приезжал пенсию оформлять.

– Бабка-то моя моложе меня почти на пятнадцать лет! Совсем девчонкой её взял. Я в заводе уже мастером был, она пришла на практику. Влюбились, к себе в общагу её забрал. Потом дети, переезды, заботы. В общем, она у меня на хозяина и не работала. А мне выслуги хватает, по горячей сетке иду. Можно бы ещё поработать, но сил отсюда уйти нет. Сначала в отпуск приезжали на базу от завода, обжились тут, привыкли. И в городе детям свободы больше. Так что, вперёд!

Он запустил свою двенадцатисильную «Москву», которая довольно скоро потянула нас на остров.

Тётя Люся была невысокой живой женщиной с явными остатками былой красоты, высокой грудью и рыжими волосами. Приветливо улыбаясь, она ловко подхватила фал, подтянула лодку, прибежав к берегу по мостику, крепко пожала мне руку. Я представился.

– Да, знаю, знаю. Дядя Саня рассказывал про тебя, когда мы к ним заходили. Скачи вверх, там ещё аборигены, знакомься. – Она заступила в лодку, уверенно обняла мужа, что-то негромко ему говоря.

«Аборигенами» оказались двое – невысокий худой человек в совсем поношенной, явно с чужого плеча, одежде, неестественно косо улыбающийся, и огромный кот, сидящий, словно копилка, у его ног.

– Олег. – Парень ещё радостнее заулыбался, протягивая в приветствии руку и сильно, до страшного закосил лицо, заметно борясь с болезненной судорогой, прижимающей голову к плечу.

Я представился, пожав холодную, неживую руку. Потом я узнал, что это был племянник дяди Володи, сын его сестры, которого в первый же его приезд на остров укусил клещ. Все вокруг и, конечно, он сам, находясь в хмельной эйфории, внимания этому не придали: «клещ, он и в Африке клещ», тем более «едены этими тварями были все», как говорила тётя Люся. А температура с похмелья – вообще дело житейское. В общем, скрутило его в каральку через месяц, в городе… Врачи говорили, что вообще не выживет, но парень выжил и с явным параличом был выслан из городской квартиры сюда, как бы на реабилитацию. Того минимума действий, что он мог делать, хватало для жизни здесь, под присмотром дядьки с женой, которых он серьёзно называл: «папа, мама»!.. В городе он один совершенно терялся, мучился от своей болезни и очень её стеснялся.

Кот же, наоборот, был вызывающе невозмутим и, несмотря на своё несомненное «простокотство», по-барски дороден. Он тоже занимал свою нишу в жизни этих людей и наверняка считал, что это люди живут с ним, а не наоборот.

Поднявшийся Татарин пропихнул меня дальше, и пока он сам раздавал всем подарки, я с удовольствием рассматривал их заимку. Дом, конечно, был сделан частями из разного материала, но на одном фундаменте, роль которого выполняли три ряда пятнадцатого бруса из лиственницы. Для тепла фундамент был начат из небольшого котлована, поэтому пол внутри немного ниже наружного уровня земли. Сам же пол был просто утоптанной глиной, покрытой сверху брезентом.

Большой по квадратам, дом ровно разделён на спальню и столовую-кухню массивной кирпичной печью: с одной стороны – кухня-столовая, пройдя за печь – спальня с четырьмя постоянными спальными местами, столом и даже шкафом для одежды.

– Да тут по-мещански роскошно, – вспомнил я из классики. Вход в дом защищён плотной и тоже большой верандой.

Немного дальше, по самому берегу, почти над водой, стояла баня, рубленная «в хвост», но также из разного дерева. Подошедший Татарин, предвидя вопрос, объяснил:

– Вокруг поляны не было. Рубили из того, что росло тут, постепенно расчищая площадь. Зато не приходилось за лесом далеко ходить. И клали вперемешку, что по очереди срубили: сосна – так сосна, осина – так осина! Не до моды, для себя. Вон даже в окнах короткие венцы из берёзы, и шканты из неё кололи…

В сарай я не пошёл – давила настоящая зависть. Вот люди! Решились, сорвались и… живут, ни от кого не зависят, ни перед кем не отчитываются, без всяких социальных, чаще вымышленных, обязательств.

Татарин, возможно угадав мои мысли, предложил:

– Пойдём в дом, там Люся пожрать собрала. Ты сейчас попробуешь котлеты рыбьи, именно какие они должны быть. Из порося водного – сазана да леща. Сразу скажу: кто эту пищу пробовал, забыть не могут, ещё мечтают к нам попасть… И водочка. – Он, довольно улыбаясь, крепко потёр руки. – Очень кстати с котлетками. А вечером пойдём с тобой на рыбалку интересную и завидную, как охота!

За столом было весело. Татарин, выпив много, говорил, хвастаясь собой и хваля жену. Тётя Люся пила в разы меньше, подкладывала нам, действительно, необъяснимо вкусных рыбьих котлет и, словно оценивая, довольно часто останавливала на мне взгляд зелёных, цвета тихого лесного озера, глаз. Во мне, благодаря выпитому, проснулось воровское желание прикоснуться к её сбитым в пучок волосам, шее, и даже просто к руке. Стало казаться, что в этой взрослой женщине вдруг всё прекрасно, всё к месту, как должно быть, как мне нравится… И осиплый от постоянной сырой прохлады голос, и чистое, без малейшего признака косметики, лицо, и маленькие красные ладошки с пальцами, не помнящими лака. Женщина, перехватив мой взгляд, спрятала руки под стол.

– Это от воды и постоянной работы. Леща или сазана чистить просто, а вот с судаком мука. Но это только весной, летом проще, рыбы гораздо меньше.

– Мы с мамкой несколько дней ножи не ложили, судака пололи… Папка по последнему льду его голу натаскал. – Олег, сильно криво улыбаясь, наконец, решился заговорить: – День лежем, пока солнце глеет, вечел солим и в поглеба плячем…

– Ты рот-то закрой, воронёнок. Чё раскаркался. – Татарин тяжёлой ладонью ударил по столу. – Кому интересно, что ты тут делаешь? – И, оправдывая возникшую неловкую тишину, предложил: – Лучше про кота своего любимого расскажи.

Парень вскинулся и радостно, торопливо, возможно боясь, что остановят, кривя рот и подстукивая от возбуждения сжатым в параличе кулаком между тарелок, затараторил:

– Мы на колдоне его взяли. Хозяин сказал, что кошечка, Ночкой назвали. Весной выпустили в лес и всё! Ни мышей, ни ящелиц, ни ещё какой мелкой животинки воклуг не стало, выловил всё. Даже жлать уже не хочет, а поболоть себя не может, давит и к двелям дома слаживает. Мамка лугается. – Он восхищённо, с любовью, взглянул на женщину. – Я собелу, в костле спалю, утлом опять лежат. Когда лыба пошла, ему вволю кишки и все отходы, он кабанеть стал и цветом меняться – челнеть. А как узнали, что это не кошка, а кот. – Он только теперь, но уже с явным раболепием взглянул на Татарина. – Папа его Млак назвал!

Олег, задохнувшись, замолчал, трясущейся рукой стёр набежавшую на левую, кривую, сторону рта слюну и, как бы ставя точку, показал на растянувшегося вдоль стены огромного кота – вот, глянь!

Кот, будто понимая, что разговор о нём, поднял голову и, посмотрев на нас, по-звериному зевнул и, уронив голову, опять уснул.

Ещё немного посидев, вышли на улицу. Хозяйка осталась в доме, Олега Татарин отправил растапливать баню.

– Сейчас свечереет, мы с тобой на моей, специально для этого сделанной, лодке на пёхах по камышам пройдём, по мели. Попробуем сазанчика подарочного взять, завтра домой утянешь. И поговорим заодно. – Татарин шёл впереди по узкой, еле видимой в сумрачном лесу, тропинке. И не прекращал, будто с собой, разговор. – Когда в лодку встанем, поздно будет. Молчи сразу. Там есть ручей глубокий, через камыш, и в полукруг – словно озерцо, из ямки… Вот через эту щель заходят туда иногда и мамки кило по тридцать – сорок, насколько воды хватит для прохода! В том годе такого коня упустил, слов нет, не знаю – килограмм на полста, может мало меньше… Сейчас вода быстрее подходит, думаю, позволит глубина ручья пройти чему-то достойному! Только голоса не показывай и, как скажу, деревом стой, не шевелись…

Сумеречные комары плотной стеной падали на все незакрытые одеждой места. Я лицо намазал в три слоя разными репеллентами, но всё равно эти твари плотной стеной вышибали глаза и с каждым вздохом ныряли в нос и рот. Как будет дальше, я просто не представлял. Наконец дядя Володя остановился. Тропа уходила прямо в воду, а сбоку стояла лодка без вёсел, подтянутая на мель. Татарин обернулся.

– К бабе моей не лезь. Совсем. Или я пересмотрю наши отношения. Мне без неё никак. – Не дав времени на ответ, закончил сам. – Ты с правого борта пёхой, я слева. Стою немного раньше тебя, ближе к носу. Слушай каждое моё слово и, не отвечая, выполняй. Но старайся сильно не шевелиться, если можешь, вообще не шевелись, только руки чтоб работали. Если повезёт и встретим кого, решать, чем бить, буду сам. У меня две остроги. Одна до килограмм десяти-пятнадцати – просто проколол рыбу и держись, пока не уснёт! А вот вторая особенная: здесь зубья длиннее и покрепче, да верёвка к самой лопатке привязана. Тут главное ударить плотно и точно, а потом можешь отпустить ручку или даже обломить. Уже никуда не деться, какая бы здоровая ни была добыча, держи верёвочку и радуйся!

Он зашагнул в стоящую носом к воде лодку, подал мне мою пёху и, упёршись одной ногой, толкнулся другой вперёд. Я, ещё видя его в сумерках, повторял все движения. Лодка плавно сползла в воду и, встав по всей плоскости, влекомая напряжением, потихоньку поползла вперёд. Сам Татарин наклонился, что-то щёлкнув, засветил на носу лодки неяркий огонёк, освещающий квадрат воды, повернувшись ко мне и завершая разговор, приложил указательный палец к губам, прошептал: «Теперь тихо. Слово скажешь – всё просрём».