Игорь Колесников – Ставропольский протокол: Новый путь (страница 3)

Артем рос в этом запахе. Он был тихим, замкнутым мальчиком. Его не окружала большая семья, как Дмитрия. Его миром были мать, целыми днями пропадающая на работе, и отец, который возвращался домой усталый, чуждый, и молча, уставившись в стену, пил чай. Они по-прежнему были друг у друга, но их крепость дала трещину. Общая беда не сплотила их, а лишь подчеркнула их одиночество. Они были двумя кораблями в бушующем море, стараясь идти рядом, но каждый капитан был сам за себя.

Будущее для Артема виделось туманным и тревожным. Он не хотел быть инженером, как отец, – эта профессия ассоциировалась с поражением. Он не хотел быть бухгалтером, как мать, – это было скучно и тоскливо. Он искал свой путь, свой побег. Часто он забирался на крышу общежития и смотрел на огни завода, на клубы пара и дыма, за которыми уже не было видно гор. Он мечтал уехать. Далеко. Туда, где воздух не пахнет нефтью, а пахнет свободой.

Виктор Громов. Невинномысск. 27 февраля 2000 года.

Три дня спустя, в Невинномысске, в городке химиков и промышленных гигантов, родился Виктор Громов. Его появление на свет было омрачено трагедией. Мать, которую он никогда не увидит, умерла от внезапно начавшегося кровотечения через несколько часов после родов.

Его первый крик был встречен не слезами радости, а гробовым, шокированным молчанием персонала и оглушительным, животным воплем отчаяния его отца, Алексея. Для Алексея Громова, сильного, молчаливого электрика с завода «Азот», мир в одночасье перестал существовать. Его отечество, его вселенная, его маленькая хрупкая жена Катя – все рухнуло, оставив после себя лишь хрупкий, пищащий комочек жизни, который он в тот момент ненавидел всем сердцем. Этот комочек забрал у него самое дорогое.

Алексей взял опеку над сыном. Взял с тем же упрямством и молчаливой яростью, с которой чинил самые сложные проекты на заводе. Это была не родительская любовь, а суровая, железная обязанность. Вызов, брошенный ему судьбой. И он был намерен его принять.

Он не пил. Не курил. Он просто работал и поднимал сына. Их квартира в панельной пятиэтажке была стерильно чистой, холодной и молчаливой, как казарма. Она пахла вареной картошкой, глаженным бельем и одиночеством. На стенах не было фотографий покойной матери – Алексей убрал их все в первый же день, вернувшись из роддома. Он не мог смотреть на ее улыбку. Он отсекал все, что могло напоминать о боли. И в первую очередь – женщин.

Он стал и матерью, и отцом для Виктора. Но какой матерью? Он кормил его строго по расписанию, пеленал с точностью автомата, гулял с ним в одно и то же время по одним и тем же улицам. Он не убаюкивал его колыбельными, а мог глухим, уставшим голосом рассказывать о схеме подключения электродвигателя. Любые попытки соседок, сердобольных старушек или одиноких коллег с завести помочь, принести пирожков, посидеть с ребенком, пресекались на корню. Жестко, грубо, почти по-звериному. «Мы справимся сами», – бубнил он, захлопывая дверь перед носом.

Виктор рос в этом вакууме. Его детство было лишено ласки, мягкости, нежности. Его мир состоял из сурового, но бесконечно надежного отца и тишины. Он не ведал, что с мамой. Вопрос «а где моя мама?» впервые прозвучал, когда ему было четыре года.

Алексей, застигнутый врасплох, побледнел. Он не знал, что сказать. Не мог вымолвить слово «умерла». Это было бы признанием слабости, крушения того мифа о полной самодостаточности, который он выстроил вокруг их маленькой семьи.

– Ее нет, – сухо ответил он, отворачиваясь к плите. – Нас только двое. Нам больше никто не нужен.

Это «нет» стало главной аксиомой жизни Виктора. Мамы нет. Женщины не нужны. Мир делится на «нас» – его и отца – и «их» – всех остальных, кто представляет потенциальную угрозу их хрупкому, отгороженному от всех миру.

Он рос крепким, молчаливым мальчиком. Он не умел улыбаться так же легко, как другие дети. Его улыбка была редкой и скупой, как солнечный луч в пасмурный день. Он был физически сильным, потому что отец с ранних лет приучал его к труду: забивать гвозди, чинить розетки, таскать мешки с картошкой из гаража. Его тактильным ощущением была не мягкость материнских рук, а шершавая, мозолистая ладонь отца и холодный металл инструментов.

Его будущее было предопределено. Он пойдет на «Азот», как отец. Станет электриком. Будет жить в этой же квартире. Он будет защищать их маленькое крепостное государство от внешнего мира, который когда-то отнял у них самое главное. Он не искал любви, потому что не знал, что это такое. Он искал точку опоры. И находил ее лишь в одном – в безусловной, пусть и суровой, преданности отца. Он был солдатом, воспитанным в окопе одной, единственной и страшной потери.

…

Три мальчика. Три разные судьбы. Три разных запаха, определявших их детство: для Дмитрия – запах земли и яблочной пастилы, для Артема – запах мазута и одиночества, для Виктора – запах стерильной чистоты и тоски.

Они еще не знали, что их пути неизбежно пересекутся. Что хлебная, патриархальная уверенность Дмитрия столкнется с тревожным бегством Артема. Что молчаливая, железная преданность Виктора будет искать выход и наткнется на стену непонимания.

Они не знали, что будущее, которое виделось им таким ясным и предопределенным, готовило для каждого свой сюрприз, свою войну. Им всем, как и моему отцу, придется найти свой способ ее вести. Кто-то – на земле, которая кормит. Кто-то – в бегстве от запаха мазута. Кто-то – в попытке вырваться из стерильного вакуума одиночества.

Но это будет потом. А пока… Пока Дмитрий Аристократов засыпал под мурлыканье кота на печке, Артем Казаков смотрел в потолок своей комнаты в общежитии, прислушиваясь к ссорам соседей, а Виктор Громов молча помогал отцу чинить проводку, боясь лишний раз нарушить тишину вопросом.

Их будущее только начиналось. Оно пахло по-разному. Но для всех троих оно было полным тревожной неизвестности.

Глава 3 Школьные годы: крепость и осада

Воздух школьных коридоров был особым, ни на что не похожим миром. Он вбирал в себя запах старой древесины парт, едкой химической чистоты полов, сладковатого духа яблок из столовой и вечного мела, въевшегося в подушечки пальцев. Для меня, Игоря, этот воздух стал дыханием целой эпохи – одиннадцати лет, которые растянулись между беззаботным детством и взрослой жизнью. Моя школа, обычная, серая, с облупленной краской на стенах, была для кого-то временем дружбы и веселья, а для меня – полем боя, где нужно было каждый день отстаивать свое право быть собой.

Начальная школа, с первого по четвертый класс, прошла под знаком тихого, ровного благополучия. Учился я хорошо, без троек. Марья Ивановна, наша первая учительница, добрая и уставшая женщина, ставила мне твердые четверки, а по чтению и природоведению – пятерки. Я был старательным, внимательным мальчиком, который с удовольствием вел аккуратные конспекты и с трепетом готовился к контрольным. Дома меня хвалили, мама с папой были довольны. Казалось, так будет всегда.

Этап 2: Перелом. Становление изгоя

Но переход в среднюю школу стал рубежом, за которым закончилось детство. Пятый класс – новые учителя, кабинеты, необходимость бегать по этажам. И главное – новые, негласные правила игры. В классе появились лидеры, аутсайдеры, свои и чужие. Я быстро понял, что не вхожу в круг избранных. Сыну нашей новой классной руководительницы, Антону, почему-то пригляделся именно я. Не самый слабый, не самый сильный – просто другой. Не такой, как все.

Сначала это были мелкие пакости: спрятанный портфель, разорванная тетрадь, обидные клички. Потом – более изощренные методы. Мне лгали, передавали неверное расписание, подставляли перед учителями. Я пытался не обращать внимания, делая вид, что мне все равно, но каждая такая мелочь больно ранила изнутри. Атмосфера в классе становилась все более токсичной. Антон умело манипулировал одноклассниками, и вскоре против меня ополчились почти все. Я стал изгоем.

Помню, как в середине пятого класса началась планомерная давка по всем фронтам. Одним из главных козырей против меня стал мой телефон. У большинства одноклассников уже были первые сенсорные аппараты – какие-нибудь Samsung Corby или Nokia 5228, а я ходил с простой Nokia 3310, пусть и надежной, «кнопкой». Для них это был признак бедности, ущербности. Как-то раз на перемене я достал его, чтобы позвонить маме, и тут же поймал на себе усмешку Антона и его приятелей.

– О, у бомжа звонилка! – громко сказал он, чтобы слышали все вокруг. – Наверное, из ларька за сто рублей купил.

В тот момент я сделал верный шаг – промолчал. Я отошел к старшеклассникам и заговорил на тему сотовой связи, о том, какие модели лучше. Старшеклассники, что было удивительно, поддержали беседу.

Но давление только усилилось. Я стал чаще проводить время со старшеклассниками, так как в школе меня игнорировала классный руководитель – мать Антона, а также учитель физики. Я лишь желал одного: избавиться от этой школы и перейти в другую. Лучше уж находиться в аду, чем с ними, или в окопе с солдатами под артиллерийскими обстрелами. Я держался из последних сил, еле-еле переживая каждый новый школьный день. Каждую ночь мне снилась война; с трех лет мне снились убийства, чудовища, магия и тому подобное. Мне хотелось быть во снах больше, чем в реальности. Родителям я говорил со злости, что не хочу быть в школе, что там все дебилы и уроды, но увы, я был заперт в этом гадюшнике.