Игорь Колесников – «Разлом горизонта: Война наследников „Код 5“» (страница 13)

Здесь царил свой, отличный от бальной залы, звукоряд: грохот железа, рёв пламени, пронзительный визг точильных камней, хриплые окрики старших поваров. И под всем этим – непрерывный, низкочастотный гул. Не от деятельности кухни, а от самой скалы. Лёгкая, постоянная вибрация, которую привыкли не замечать. Дыхание Гулатагаса.

Телеги с последними поставками для бала – бочками с «Агасом», ящиками заморских фруктов, тушами молодых барашков – разгружались у огромных, как ворота крепости, дверей кладовой. Работали молча, согнув спины, потомки «Бета» и «Гамма». Их лица, залитые потом и закопчённые дымом, были лишены масок, но на них была написана иная, простая маска – усталости и сосредоточенности.

Двое мужчин, Хардол и Гирт, ворочали бочку с мёдом. Хардол – старый, с лицом, похожим на потрескавшуюся глину, и руками, испещрёнными шрамами от ожогов и ножей. Гирт – молодой, широкоплечий, но с пустоватыми глазами, в которых читалась лишь покорность механизму.

– Тор-ра, вехни, вехни… – прохрипел Хардол, упираясь плечом в тяжёлую дубовую клепку. Слова были странными, гортанными, словно обрубками чего-то большего.

– Вехни. Я вехни, – буркнул в ответ Гирт, напрягая жилы.

Это был их язык. Не официальный язык Дракониса, не дворцовый жаргон. Это был кухонный пиджин, коверканная смесь наречий, в которую, как окаменелости в скальную породу, вкрапливались странные, ни на что не похожие слова. Язык, на котором говорили инстинктивно, на пределе усталости или в моменты особой близости. Язык, который не учили, а впитывали с молоком матери и паром от котлов. Институт Исторической Гармонии назвал бы его «просторечным вульгаризмом, подлежащим искоренению». Но здесь, в подземелье, он был живым.

Бочка с грохотом вкатилась на положенное место. Хардол выпрямился, хрустнув костяшками, и приложил ладонь к холодной базальтовой стене. Его лицо исказилось не болью, а чем-то другим. Страхом.

– Слухай… слухай камень, – прошептал он, вглядываясь в черты молодого помощника.

Гирт безучастно потер поясницу.

– Обычно гудит. Сегодня сильнее. Много бочек привезли, земля трясётся.

– Не от бочек, – Хардол покачал головой, его шёпот стал едва слышным даже в метре. – Раньше… раньше он так не дышал. Ровно. Как спящий зверь. А теперь… с перебоями. Толчок. Пауза. Ещё толчок. Это недобро, Гирт. Сердце у Старика сбилось.

«Старик» – так на кухне, только шёпотом, называли Гулатагас. Не из непочтения. Из древнего, подсознательного ощущения, что гора – не просто гора.

Гирт поморщился. Его обученный, «прошитый» ум отказывался принимать эту чепуху.

– Геолог-придворный сказывал, это пар из глубин пробивается. Всё в порядке.

– В порядке? – старик горько усмехнулся, обводя взглядом гигантскую, чужую кухню. – В этом? Мы в брюхе каменного червя готовим, мальчик. А червь шевелится.

Их разговор прервал звонкий, резкий голос старшего кладовщика, человека в аккуратном, хоть и простом, камзоле с ключами на поясе.

– Чего раззявили пасти? Шевелись! Наверх требуют ещё «Агаса»! Праздник в разгаре, а у них жажда непомерная!

Кладовщики – особая каста. Не повара, не официанты. Они – бухгалтеры подземелья, хранители запасов. Они ближе к цифрам, чем к людям, и потому смотрят на всех свысока, даже на старого Хардола. Их шёпотки были другими – о недостаче, о списанных бочках, о том, что «Альфа» наверху слишком много пьёт и слишком мало ест, нарушая все калькуляции.

Из главного зала кухни, пропахшего жиром и пряностями, вышли официанты. Они были другими созданиями – почти что актёрами. В ливреях, которые хоть и были потёрты на локтях, но всё же блестели позументом. Их лица были бледными от напряжения, а глаза бегали. Они были связующим звеном между двумя мирами: миром тяжкого труда и миром иллюзорной роскоши.

Один из них, юноша с острым лицом, прислонился к притолоке, вытирая лоб.

– Ну и цирк наверху, – выдохнул он, обращаясь к товарищу, который поправлял поднос с хрустальными бокалами. – Пьют эту черную жижу, улыбаются, а глаза… глаза как у волков запертых. Король наш, Манфрид, – он понизил голос до шепота, – видел я, когда тост поднимали. Рука у него дрогнула. У него! Камень-Манфрида!

– Слышал, – кивнул второй, официант постарше. – А император ларадальский… зеленые глаза. Смотрит сквозь тебя. Будто видит, что у тебя внутри вместо кишок. Не пил, между прочим. Бокал поднял, к губам поднёс, но не пил. Будто ждал чего-то.

– Чего ждать-то? – фыркнул первый.

– Не знаю. Но когда они вдвоем смотрели друг на друга… мурашки по спине. Будто не люди, а два шахматиста, и доска – весь наш зал. И мы все на ней – пешки.

– Перестань, – поморщился молодой, но сам невольно вздрогнул, когда из стены снова пришла лёгкая, но отчётливая дрожь, заставившая задребезжать бокалы на подносе. – Опять… И правда, сильнее сегодня.

– Старик Хардол говорит, недоброе что-то, – прошептал старший, оглядываясь.

– Хардолу лишь бы бурчать. Работай.

Они взяли подносы, тяжелые от драгоценного «Агаса», и потянулись обратно к узким, крутым служебным лестницам, ведущим в сияющий зал. Их спины, выпрямленные для презентабельного вида, на мгновение согнулись под тяжестью не только подносов, но и невысказанной тревоги.

Хардол наблюдал, как они уходят. Потом снова положил руку на камень. Вибрация затихла, перешла в ровный, но более глубокий гул. Как стон.

– Видишь? – сказал он Гирту, который уже тащил мешок с луком. – Он чувствует. Чувствует ложь, что наверху льётся рекой. И ему тошно от неё.

Он отвернулся и начал точить свой огромный, унаследованный от отца нож о древний точильный камень, встроенный в стену. Скрип стали по камню сливался с гулом вулкана в одну странную, тревожную мелодию. Симфонию подземелья. Пока наверху пили за вечный мир, внизу, в каменном брюхе исполина, старый повар чуял правду: мир был не вечен. Он был лишь антрактом. И занавес вот-вот должен был дрогнуть от первого, настоящего грома.

Глава 1.1.2: Каменные Счета

Бокал в его руке был тяжёл. Не весом серебра и черного хрусталя – тяжестью символа. «Агас» внутри, густой и непроницаемый, как ночь над Гулатагасом, казался ему теперь не напитком, а жидкой тенью, поданной в чаше. Гул тоста сотрясал зал, и Манфрид поднял свой кубок в унисон со всеми, заставив мышцы лица сложиться в привычную, высеченную из гранита маску одобрения.

За мир. За ложь, на которой он держится, – пронеслось где-то в самой глубине, под слоями расчётов.

Его взгляд, сканирующий зал, превратился в молниеносный аудит. Вот герцог Элрик Вальтурский, «союзник». Его улыбка под маской слишком широка, глаза слишком часто бросаются на ларадальского посла. Слабина. Уже торгует моими портами на востоке. Если покажу, что дрогнул из-за Изабеллы, к утру его требования по пошлине вырастут на тридцать процентов. Это семьсот тонн зерна в год. Или эквивалент в стали для его "нейтральных" дружин.

Графиня Лиора, её смех чуть громче, чем требует приличие. Её муж, мой главный казначей. Если заподозрит неуверенность в троне, начнёт выводить золото в "семейные трасты" в Валахае. Двести тысяч крон. На эти деньги можно было бы год содержать гарнизоны на пиратском побережье. А без гарнизонов контрабанда возрастёт. Потеряем ещё триста тонн зерна в виде неуплаченных налогов и разворованных запасов.

Каждое лицо, каждый жест, каждое покачивание бокала – всё превращалось в цифры. В тонны. В деньги. В силу. Паранойя Манфрида не была истерикой затравленного зверя. Это был холодный, ежесекундный инженерный расчёт прочности дамбы, которую он возвёл между своим королевством и хаосом. Он был главным инженером, каменщиком и стражем этой дамбы. Слабость, страх, неверный шаг – не просто удар по самолюбию. Это трещина в бетоне. А трещины имеют свойство расширяться под давлением. Давление же было везде: голодные рты, жадные взгляды соседей, пиратские паруса на горизонте, вечный, давящий груз Гулатагаса на плечах. Единственный способ удержать мир от расползания – быть твёрже, холоднее, безжалостнее самой скалы. Быть калькулятором, а не человеком.

И на этом фоне Братимир…

Манфрид сделал вид, что отхлёбывает «Агас». Горечь разлилась по языку, но не перебила горечи осознания. Его изумрудные глаза всё ещё были на нём. Братимир был другим типом катастрофы. Не стихийным бедствием, а идеально рассчитанным ударом ледоруба в нужную точку ледника, чтобы вызвать лавину.

Он ненавидел его? Нет. Ненависть была слишком человеческим, слишком расточительным чувством. Манфрид оценивал его. И оценка была пугающе высокой. Братимир не был предателем по прихоти. Он не ломал слово, данное в договоре. Он просто знал, где лежат стыки между буквами договора, и умел вставлять в эти стыки тончайшие лезвия своих условий. Он был змеёй, которая кусает ровно тогда, когда это наиболее болезненно и выгодно, и лисом, которая заботится о том, чтобы курятник, из которого она таскает кур, не разорился окончательно. Его помощь – те самые сельскохозяйственные секреты – была реальной. Не фальшивкой. Она могла спасти Драконис от вечной угрозы голода. Братимир не предлагал пустышку. Он предлагал панацею, замешанную на яде шантажа.

Он держит слово, – думал Манфрид, чувствуя, как свиток в кармане дворцового, жжёт ему бедро, будто раскалённый уголёк. – Если мы сделку заключим, зерно будет. Технологии будут. Пикеты на границах Ларадаля оттянут, чтобы мои войска могли давить пиратов. Он сделает всё, как договорились. И возьмёт своё сполна.