Игорь Князький – Император Адриан. Эллинофил на троне Рима (страница 24)

Итак, теперь ничто не могло помешать подтверждению абсолютной законности усыновления Адриана и, соответственно, провозглашению его владыкой Римской империи. Сам Публий в это время находился в вверенной ему совсем недавно провинции Сирия, в её столице Антиохии. Его первоочередной задачей тогда было обеспечение безопасности возвращавшихся из провалившегося парфянского похода римских войск. Накануне дня, когда он был провозглашён императором, если верить Диону Кассию, ему приснился сон, что с голубых небес сошёл яркий огонь, проник в его горло, прошёл по левой, затем по правой его стороне, но вреда не причинил[239].

Глава VI.К симфонии сената и престола

Адриан получил письмо из ставки Траяна за четыре дня до августовских ид (11 августа). Понимая значение этой счастливой вести, он немедленно приказал праздновать «день рождения» своего усыновления[240]. Ещё через два дня пришло известие о кончине Траяна. Теперь уже Адриан решил праздновать день рождения своей власти[241]. Легионы, находившиеся на востоке, немедленно поддержали нового императора. Ведь формально легитимное усыновление делало его преемником Марка Ульпия Траяна совершенно естественно. Слово легионов значило много. Мы помним, что для парфянского похода в восточных провинциях Империи была сосредоточена половина всей римской армии – 15 легионов из 30. Так восточные легионы обеспечили переход высшей власти Адриану, подобно тому, как за 48 лет до этого Веспасиану[242]. Только без гражданской войны. Сам Траян, как мы помним, до прихода к власти опирался на верхнегерманские легионы на Западе. И тоже пришёл к власти благодаря усыновлению его правящим императором Нервой, и также без намёка на возможную гражданскую войну.

Что ж, пусть «довольно тёмная интрига, руководимая, кажется, Плотиной и Матидией, вручила в этих критических обстоятельствах империю Адриану»[243]. Но, как справедливо отмечал великий историк раннего христианства, «выбор оказался очень хороший. Адриан был человеком сомнительной нравственности, но великий государь. Остроумный, понятливый, любознательный, он обладал большей широтой ума, чем кто-либо из Цезарей»[244]. С этим трудно не согласиться. Ведь Адриан в правление Траяна приобрёл немалый опыт административной работы и в больших войнах поучаствовал. Короче, «Адриан был умён, образован и сочетал в себе качества хорошего воина с талантом администратора»[245]. Что особенно важно и что сразу же проявилось, так это признание Адриана армией. Ведь в полутора десятках легионов ни на минуту не усомнились в необходимости провозгласить Адриана императором[246].

Элий Спартиан писал: «Достигнув власти, Адриан стал следовать древнему образу действия и направил свои усилия к тому, чтобы установить мир по всему кругу земель. Ведь не только отпали те народы, которые покорил Траян, но и производили нападение мавры, шли войной сарматы, нельзя было удержать под римской властью британцев, был охвачен мятежами Египет, наконец, проявляли непокорный дух Ливия и Палестина»[247].

Вести со всех концов Римской империи приходили, как мы видим, удручающие, одна хуже другой. Проблемы с воинственными маврами на западной оконечности африканских владений, нападения сарматов на дунайские и новые дакийские рубежи, возможное возмущение гордых бриттов, никак не желающих смирится с римским владычеством. И это вдобавок к кровавым мятежам иудеев в Египте, Киренаике, на Кипре, извечно непокорный дух в Иудее… при этом очевидный провал парфянского похода и бесславный уход легинов из Месопотамии и Армении… «Наилучший принцепс» оставлял преемнику (пусть и не им избранному!) едва ли не наихудшее наследство. И на Востоке ничего не добился, и переброска стольких легионов с запада в надежде завоевать Парфию только ослабила там безопасность римских рубежей, не даровав Риму уже объявленных трёх новых провинций: Армении, Ассирии и Месопотамии, и уж тем более «завоёванной Парфии». Последняя надпись выглядела теперь просто издевательской насмешкой над действительными реалиями конца парфянского похода. В таком положении Адриану неизбежно надо было «следовать древнему образу действия»[248]. Здесь, разумеется, за примером не надо было далеко ходить: в Риме хорошо была известна памятная записка Августа, незадолго до смерти им составленная[249]. В ней он собственноручно, помимо ряда важнейших сведений о положении в державе, присовокупил совет «держаться в границах Империи»[250].

Так что примерная программа действий начала своего правления была Адриану ясна. Но прежде всего он решил и формально узаконить уже дарованную ему «усыновлением» и, главное, волею легионов власть. Адриан обратился к сенату римского народа с тщательно продуманным письмом[251]. В нём он приносил собранию «извинения, дабы „patres conscripti“ – „отцы, внесённые в списки“ – не усомнились в том, что их новый принцепс искренне скорбит, поскольку не дал сенату высказать суждение по поводу перехода к нему императорской власти»[252]. Причиной спешки воинов, его владыкой Рима немедленно провозгласивших, он справедливо называл важнейшее обстоятельство: «государство не могло оставаться без императора»[253]. Теперь Адриан просил сенаторов утвердить его власть официально и одновременно запретил, что было нарушением обычной практики, назначать ему какие-либо почести ни теперь, ни впредь, «если только он сам когда-нибудь об этом не попросит»[254].

Такое обращение нового императора не могло не расположить к нему сенаторов. Вскоре из ставки нового цезаря стали приходить другие письма – с самыми отрадными новостями. Адриан добросовестно информировал сенат о своих немалых числом разного рода благих намерениях. Наконец, он «клятвенно обязался не совершать ничего, что противоречило бы благу государства, и не казнить ни одного сенатора и призвал на свою голову погибель, буде он нарушит какое-либо из этих обязательств»[255].

Думается, в оценке искренности этого послания не должно сомневаться, и мы вполне вправе признать справедливым утверждение великого русского антиковеда Э. Д. Гримма: «Торжественное обещание Адриана править в духе его ближайших предшественников, несомненно, не только должно было привлечь на его сторону сенат, но и соответствовало вполне его намерениям. Адриан менее всего может быть обвинён в тиранических наклонностях, и, если он в самом начале и в последние времена своего принципата прибегал к казням или по крайней мере допускал их, то мы имеем основание предположить, что субъективно он был вполне уверен в их неизбежности»[256].

Но не только сенаторов Адриан стремился немедленно привлечь на свою сторону. Первое его распоряжение, сделанное ещё в Антиохии сразу после провозглашения его новым императором, было обращено к войску. Легионы, незамедлительно и единодушно подтвердившие права только-только усыновлённого Адриана на высшую власть в Империи, конечно же, заслуживали награды и для себя, и для своих товарищей по оружию в иных легионах, охранявших рубежи Римской державы и спокойствие в её многочисленных провинциях. Раздача двойного жалования, причём раздача немедленная, не могла не содействовать упрочению обретённой Адрианом императорской власти. Почти полвека до описываемых нами событий ниспровергший Нерона и саму династию Юлиев-Клавдиев Гальба, гордо заявив, что он привык набирать солдат, а не покупать их, немедленно восстановил против себя войска во всех провинциях Империи[257]. Отсюда его скорый и трагический конец. Императоры последующие не могли не учесть сей печальный опыт. Адриан, несомненно, знал не только древнюю, но и недавнюю римскую историю. Потому и начал с проявления щедрости к воинам, которые своим единодушным порывом, надо сказать, награду эту заработали.

Немедленные меры Адриан принял и для решительного подавления вспыхнувших мятежей. Марций Турбон, только что победно расправившийся с повстанцами в Египте и ливийской Киренаике, с подчинёнными ему войсками – пехотой, конницей и флотом – был переброшен с востока североафриканского средиземноморского побережья на самый его запад и далее до грозных вод Атлантики в Мавританию, где начались, как уже упоминалось, опасные беспорядки. Полагая, что доблестный предводитель мавританской конницы Лузий Квиет может быть для него опасным, Адриан отстранил его от управления местными племенами[258]. Он подозревал Лузия в стремлении захватить власть[259]. До Адриана вполне могли дойти сведения о том, что этот мавр являлся при жизни Траяна его вероятным преемником. Да и командование мавританской конницей было уже в прошлом. Теперь Лузий Квиет возглавлял группировки легионов. Ему принадлежала честь разгрома племени мардов у озера Ван, он победил парфян на севере Месопотамии. Именно его действия позволили выровнять положение после истребления парфянами армии Максима. Лузий отличился и при штурме городов, и городов немалых – Нисибиса и Эдессы. Наконец, он подавил восстания иудеев на Кипре, получил звание консула и стал наместником в Иудее, где в зародыше истребил мятежные настроения. До смерти Траяна Лузий Квиет по статусу был по меньшей мере равен Адриану, а по славе военной и полководческому искусству несомненно превосходил Публия… Потому не мог наш герой не испытывать опасений за свою только-только обретённую власть при наличии такого возможного соперника.