Игорь Князький – Император Адриан. Эллинофил на троне Рима (страница 11)

Возможно, женитьба Адриана поспособствовала новому этапу карьеры нашего героя. Правда, есть мнение, что, войдя в семью Траяна уже как муж Сабины, Адриан столкнулся с не самым лучшим к себе отношением, ибо «чопорная староримская родня, окружавшая императора, была чужой для эллинизированного нового члена этой семьи»[104]. Но ему удалось завоевать и сохранить самое доброе расположение своего бывшего опекуна Ацилия Аттиана и самого близкого друга Траяна Луция Лициния Суры. Последний, как мы помним, помог Публию преодолеть недовольство Траяна, происками Сервиана вызванные. Близким другом Адриана стал Марций Турбон, с которым он познакомился на военной службе.

В следующем после женитьбы году (101–м) Адриан занял должность квестора. Это был уже важный этап политической карьеры. Квестура – одна из восходящих к раннереспубликанскому времени римских магистратур. Изначально квесторы были просто помощниками консулов без строго обозначенных обязанностей. Постепенно к квесторам перешли две главные компетенции: уголовная юрисдикция, а также заведование государственной казной и государственным архивом. Уголовный суд со временем перешёл к народным собраниям, а квесторы сосредоточились на делах финансовых, отвечая за хранение казённой наличности и ведение приходно-расходных книг. Перед квесторами как хранителями государственного архива совершалась присяга вновь избранных магистратов на верность законам.

Изначально квесторов было двое, но в 421 г. до Р.Х. их стало четверо – право быть квесторами получили плебеи. В дальнейшем число их только росло и при Гае Юлии Цезаре достигло сорока человек. Одни квесторы оставались в Риме, заведуя казной и архивом. Они именовались quaestores urbani или aerarii. Другие откомандировывались в войска для ведения финансовых дел, третьи направлялись в провинции для осуществления финансового контроля. Наш герой, надо полагать, службу свою квесторскую нёс в самом Риме.

Обретение этой должности было для Адриана немалым достижением. Согласно действующему закону, восходящему ещё к 180 г. до Р.Х., кандидат в квесторы должен был предварительно отбыть десять лет воинской повинности. Поскольку Публий рано начал своё служение Марсу и Беллоне, то к 101 г. около десяти лет на воинской службе он пребывал, побывав последовательно в рядах II Вспомогательного, V Македонского и XXII легиона Фортуны Первородной. Теперь недавний трибун-латиклавий вошёл в политическую элиту Империи.

Началась, однако, его служба с обиднейшего конфуза. «Оглашая в это время в сенате обращение императора, он вызвал смех своим неправильным выговором»[105]. Беда была в том, что интеллектуальные беседы Адриан, разумеется, вёл на «божественной эллинской речи». В военной же среде, дабы быть своим человеком, он должен был говорить с товарищами по оружию не на чеканной латыни речей Цицерона, «Записок Цезаря» и виршей Вергилия. Общаться надо было на латыни солдатской. Получается, Адриан настолько к ней привык, что обратился с армейским выговором к «отцам, внесённым в списки», – сенаторам римского народа. Таковые весьма озадачились столь непривычным обращением, затем развеселились, чем совсем уже расстроили молодого квестора.

Адриан из своего нежданного конфуза немедленно сделал самый правильный вывод: «Тогда он принялся за изучение латинского языка и дошёл до высшего совершенства и красноречия»[106]. Надо сказать, что наш герой во всех отношениях был человеком незаурядным. За что бы он ни брался – во всём он был успешен. Во время учёбы Публий за считанные годы достиг подлинных высот в образовании. Надо было освоить военное дело – освоил образцово. Потому-то, наверное, в быту ему также были свойственны крайности. Уж если кутить, так денег не считая и в долги влезая! То же и в любовных похождениях. Адриан с юных лет стремился быть максимально успешным во всех занятиях, каковым себя посвящал. И ни в чём он не был посредственностью.

Завершив свои обязанности по квестуре, вне всякого сомнения, достойно завершив, Адриан ведал хранением сенатских протоколов, тогда же ему Траян поручил и составление своих речей, к сенату обращённых. Здесь уже латынь Публия наверняка была образцовой, да и речь свою он замечательно выправил.

Но не всё время своей квестуры Адриан провёл в Риме. Он был удостоен чести сопровождать императора Траяна в его первом походе на Дакию.

Глава IV. В свите Траяна. Квестор, трибун, легат

Приход Траяна к власти означал для Римской империи не просто правление нового императора, но самый решительный поворот, не только и не столько во внутренней, как во внешней политике. Да, Траян дал торжественное обещание не казнить и не лишать гражданства ни одного благородного человека. Да, все дела по Crimen laesae majestatis – Закону об оскорблении величия – были прекращены, что означало полный отказ от политических репрессий. Да, сама императорская власть как бы вернулась под сень закона, став его воплощением, а не силой, над ней стоящей, о чём восторженно пишет Плиний Младший в своём «Панегирике императору Траяну»: «То, что я слышу сейчас впервые, о чём теперь только узнаю, – это то, что не принцепс выше законов, а закон выше принцепса»[107].

На деле, однако, Траян вовсе не собирался в чём-либо поступаться теми прерогативами высшей власти, каковые так добросовестно утвердили Флавии. Он не стал раздражать сенат и народ Рима преждевременной формулой «Dominus et Deus», он честно соблюл все клятвы, данные сенату, обошёлся без репрессий, даже избавил Рим от доносчиков. Но его почтительное отношение к сенату совершенно не прибавило «отцам отечества» даже толики былой власти. По её объёму Траян не уступал предшественникам. Просто использовал он власть эту благоразумно. Он искренне хотел быть таким правителем, о каком народ только мечтает, и всё делал для того, чтобы воплотить своё стремление в реальность на благо империи. Вот потому-то, хотя звание «optimus princeps» – «наилучший принцепс» – присваивали себе многие императоры, но только за Траяном оно действительно в истории утвердилось. Римляне, так его именуя, были искренни, как и он сам в своём стремлении.

Но главным всё же Марк Ульпий Траян почитал возвращение Римской империи к активной внешней политике. Август после грандиозного восстания в Паннонии и Далмации, для подавления которого Риму пришлось двинуть пятнадцать легионов во главе с лучшим военачальником империи Тиберием, после бесславной гибели в Тевтобургском лесу в Германии сразу трёх легионов во главе с наместником недавно присоединённых земель между Рейном и Эльбой Квинтилием Варом от дальнейших завоеваний решил отказаться. В своём завещании он прямо об этом написал. Тацит, говоря о «пямятной записке» Августа, сообщает, что в ней он присовокупил совет «держаться в границах империи»[108]. Тиберий, сам великий полководец, совершивший множество походов и завоевавший не одну новую провинцию для Рима, именно такую завещанную Августом политику сделал основой своего правления. Не потому, что покорно следовал завету основателя принципата, но потому, что лучше всех в империи знал её действительные военные возможности и не видел смысла в попытках новых завоеваний. Держава при нём как бы застыла в своих обретённых естественных пределах. Конечно, от возможности расширить границы, если таковая возникала, Рим никогда не отказывался. Занятно, что как раз в правление наименее воинственного и ничего не смыслящего в военном деле Клавдия (41–56 гг.) империя вдруг решилась на достаточно заметное расширение. Полностью была присоединена в Северной Африке Мавритания, чьим западным рубежом в составе Римской державы стал берег Атлантического океана. И без того зависимое от Рима Фракийское царство, простиравшееся от Мёзии на севере до Эгейского и Мраморного морей на юге, стало очередной провинцией Рима. Силой четырёх легионов была завоёвана Южная Британия. При Домициане усилиями Агриколы римляне сумели продвинуться на север острова вплоть до гор Каледонии (совр. Шотландия). Домициан также расширил римские владения в Германии, между Верхним Рейном и Верхним Дунаем, присоединив так называемые Декуматские поля.

Траян мыслил много шире. Он не просто «любил войну», как писал Дион Кассий[109]. Дальнейшие события его правления говорят о его очевидном стремлении вернуться к задуманным, но не свершённым из-за мечей и кинжалов заговорщиков планам Гая Юлия Цезаря. Божественный Юлий главной своей целью полагал поход на Восток против Парфии. Для поддержания его монархических устремлений в Риме даже пущен был слух, что парфян может победить только царь. Слух, совсем не глупый, ибо до той поры республиканский Рим в войне с парфянами потерпел жестокое поражение. До восточного похода Цезарь считал необходимым разгромить в Карпато-Дунайских землях новоявленное царство северофракийских племён гето-даков во главе с правителем Буребистой[110]. Ведь если бы главные силы римских легионов ушли на Восток к парфянским рубежам, то Буребиста, обладавший не менее чем двухсоттысячным войском, мог вторгнуться во владения империи на Балканах.

Брут и Кассий со товарищи убийством славного диктатора любезную их сердцам республику не спасли, но планы Цезаря, понятное дело, ушли вместе с ним в небытие. Буребиста скоро тоже погиб от рук своих же соратников, а с Парфией при Августе удалось наладить вполне добрососедские отношения. Траян полагал, что настало время к заветам Цезаря вернуться. Тем более что поход за Дунай, где соседом римлян являлось новое северофракийское государство-царство даков царя Децебала – стал действительно актуальным и необходимым.