Игорь Караулов – Трудный возраст века (страница 31)
Конечно, когда у тебя IIQ < 70, ты вообще мало о чем можешь думать и годишься лишь на то, чтобы тебя эксплуатировали, поедали и имели другие. Если же у тебя какой-то интеллект присутствует, то ты направляешь его на наиболее комфортное обустройство в наличном мире – в частности, на эксплуатацию, поедание и поимение ближних. Но наиболее умные, владеющие людской речью, мечтают найти выход из окружающего их ада. Ведь они называют его Ха’наан, что в переводе с людского означает «Земля преступления» – такая земля, на которой настоящей жизни никогда не будет. Заметим, что в нашем, реальном мире библейский Ханаан обычно именуется «Землей обетованной» – а впрочем, обратите внимание на второй эпиграф к этой статье.
Вот на таком фоне и разворачивается история, смутно знакомая нам по сказке Третьего Толстого. Тораборский король (Усама бен Ладен) вручает боевому раввину Карабасу бар Раббасу золотой ключ и отправляет его на спецзадание: проникнуть в ИТИ и найти там нечто. А тем временем оператор генного секвенсора Sherman («шарманщик») Карло Коллоди получает от своего начальника Джузеппе Синего Носа говорящее (и уже очень похотливое) полено-заготовку, делает из него Буратину и поселяет в каморке с голограммой горящего очага. А тем временем электрический кот Базилио торит свой путь в Зону. А тем временем сотрудница ИТИ Алиса Зюсс мучается от векторной проказы и ждет свою несбыточную любовь. (Боже мой, я хорошо знал Алису Зюсс до ребилдинга…) А тем временем черепаха Тортилла, поехавшая мозгами на антисемитизме, устанавливает у себя в пруду демократию – и если это для вас лишняя информация, то вы оцените продуманность повествования через полторы тысячи страниц, когда это обстоятельство сыграет решающую роль на важном повороте в судьбе Буратины. Как говорил Хлебников, и так далее, и так далее, и так далее.
Текст романа, повторюсь еще раз, столь обширен, что каждый читатель может найти в нем свою тему для размышления – по интересам. Например, евреи. Вот откуда могут взяться евреи в мире, где и людей-то не осталось? А они мало того что есть, но есть и те, кто по-прежнему обвиняет их во всех бедах.
Или, скажем, религия и секс. Все мутанты, как человекообразные (хомосапые), так и звероподобные, исключительно похотливы, они совокупляются просто так, совокупляются из любопытства, совокупляются в процессе насилия, совокупляются в порядке расчетов за товары, работы и услуги, но описание (да что уж там, смакование) этих действий автором настолько асексуально, что могло бы сделать импотентом самого Рокко Сиффреди, а Сашу Грей загнать в монастырь (вот еще в чем опасность романа для неподготовленного читателя). И в то же время в Ха’наане распространена религия Дочки-Матери – поклонение образам из архива детской порнографии, найденного в Сундуке Мертвеца, ноутбуке депутата Госдумы от ЛДПР, который стал для мутантов единственным источником сведений о погибшей цивилизации. Однако этот культ совершенно лишен сексуального подтекста и с идеей совокупления, разврата и похоти никак не ассоциируется. Любовь и секс в этом мире полностью разведены: на фоне всеобщей оргии единственная по-настоящему влюбленная пара – Базилио и Алиса – находится между собой в чисто платонических отношениях.
Но самая жгучая тема – это трансгуманизм. Эпоха трансгуманизма уже на пороге, а пишут об этом до сих пор преступно мало, каждая толковая книжка на вес золота. А хочется знать: как оно там будет без нас, конвенциональных людей? Как слово наше отзовется? Такое ощущение, что мы находимся невдалеке от коммуникационного разрыва между настоящим и будущим, более резкого, чем разрыв между Античностью и Средневековьем, причем нельзя предсказать ни какие из окружающих нас информационных объектов перепрыгнут эту пропасть, ни по каким принципам они будут отобраны, ни по каким каналам они проникнут в будущее, ни каким образом они будут в нем использоваться. И в этом смысле Сундук Мертвеца – попадание в нерв эпохи. Как и словечко «скобейда», утратившее всякий смысл и сохранившееся лишь как распространенное ругательство.
А впрочем, в романе и без скобейды, гозмана и дефолта достаточно примет, подозрительно нам знакомых. Так, в постапокалиптическом мире сохранились улица Горького и Пятницкая, кизлярский коньяк и малосольные огурчики. Меня терзают смутные сомнения… в самом ли деле речь идет о будущем?
Ключик находится там, где он всегда и был – в сказке «Золотой ключик». Конечно, ее меметическая основа составляет от силы процентов десять текста романа, но, если по тентуре, А. Н. Толстой свою участь заслужил. Не тем, что он был красным графом и обжирался окороками в гостях у художника Кончаловского. А тем, что он сам проделал примерно то же самое, что и Михаил Харитонов – переписал сказку Карло Коллоди согласно духу эпохи. Вспомним такое популярное занятие, как поиск в «Золотом ключике» современных автору прототипов: так, в Карабасе видят Всеволода Мейерхольда, а в Пьеро – Александра Блока.
А теперь послушаем летучую мышь, которая во второй книге романа объясняет Буратине (тоже в пелевинском духе), как устроен мир и кто он в этом мире есть. «Ты – литературный персонаж и живешь внутри книги. Эта книга, в свою очередь, восходит к другой книге, которая по отношению к ней является каноном. На самом деле – весьма относительным каноном, так как она сама является очень вольным пересказом еще одной книги, написанной гораздо раньше, еще до Хомокоста».
«Приключения Пиноккио» Карло Коллоди вышли в свет в 1883 году (это до Хомокоста), «Золотой ключик» – в 1936 году (после Хомокоста). Так когда, вы говорите, произошел Хомокост? Не иначе, в 1917 году. Именно тогда исчезли настоящие люди и настоящая жизнь. А остались – злопипундрии, бурбулисы, педобиры и прочая джигурда. О том же и Тортилла говорит Буратине в конце второй книги, опровергая изначальное авторское объяснение случившегося с планетой: «Видишь ли, Буратина, это мы убили людей. Человеческую цивилизацию уничтожили животные. Разумные животные. То есть наши с тобой предки».
Так что же, «Золотой Ключ» – это по своей основной идее антисоветский памфлет? Не слишком ли просто? Впрочем, полработы дураку не показ, а между тем в Сети уже публикуется третья часть романа. Последняя или не последняя – Дочка-Матерь ее знает.
Кстати, совсем забыл сказать про пятую версию возникновения книги. Версия пятая: Михаил Харитонов стремится спрятать в своем романе какой-то важный смысл. А чем огромнее и хаотичнее текст, тем проще этот смысл спрятать. С этой версией, пожалуй, согласится и Людвиг Витгенштейн (или не Витгенштейн), у которого автор взял один из эпиграфов к своему роману: «То, что хотел бы я высказать, высказыванию не подлежит».
Что ж, будем искать дальше.
Уроки Нобеля
Альфред Нобель изобрел динамит, сказочно нажился на этом и завещал учредить премию своего имени. Так деньги, заработанные на крови и смерти, послужили делу прогресса и благу человечества. Эту простенькую и поучительную притчу можно слышать каждую осень по мере приближения «нобелевской недели». Она безупречно правдива, однако о посмертной судьбе Нобеля стоит сказать чуть подробнее, ибо в ней есть своя диалектика.
Нобель – пример невероятно удачливого инвестора. Он вложил состояние в самый желанный из всех активов – в собственное бессмертие. И он добился успеха: купил бессмертие деньгами, а не талантом и не подвигом на поле боя. Кто бы сейчас помнил о нем, если бы он, как всякий нормальный человек и разумный бизнесмен, оставил нажитое своим естественным наследникам? Разве что специалисты по истории техники или истории предпринимательства. А ведь он так и собирался поступить. Но нелепый случай с ложным сообщением о его смерти дал ему уникальную возможность при жизни прочитать собственные некрологи – и ничего хорошего он в них не обнаружил. Заглянув в ужасное будущее, Нобель переписал свое завещание и тем самым переиграл свою посмертную репутацию. И до сих пор каждая врученная премия прославляет не только имя лауреата, но и имя ее создателя, которого нет в живых уже более 120 лет. «Помянут меня – сейчас же помянут и тебя». Для русских самый яркий пример эффективных инвестиций в бессмертие – Павел Третьяков, для всего мира – Альфред Нобель.
Нобель стал одним из самых заметных космополитов, глобалистов своего времени. И не только потому что он родился в Швеции, жил в Петербурге, учился в Америке, зарабатывал деньги в Баку, а умер в Италии. В эпоху первых надежд на мир без войн и неуклонный прогресс цивилизации, первых ожиданий «конца истории», столь же тщетных, как и нынешние, он сумел создать прочную институцию для всего человечества, пережившую две мировые войны и полный крах привычного ему порядка. В этом его можно сравнить, например, с Пьером де Кубертеном, основателем современных Олимпийских игр.
И вместе с тем Нобель оказался величайшим патриотом Швеции. Со временем это становится все очевиднее. Швеция – маленькая страна, в ней живет всего 10 млн человек. Когда-то она была агрессивной державой, наводившей страх на добрую часть Европы, потом скатилась во вторую лигу, но все же оставалась заметной в разных областях жизни. Однако даже за последние десятилетия мы видим, как слабеет способность Швеции заинтересовать собой человечество. Модные мифологемы прошлого – «шведский социализм» и «шведская семья» – порядком поблекли. Из двух шведских автомобильных брендов один (Saab) прекратил существование, второй (Volvo) был продан китайцам. Золотой век шведской литературы (Сельма Лагерлёф, Астрид Линдгрен, Тумас Транстрёмер) и шведского кино (Ингмар Бергман) уже позади. Для шведской поп-музыки (ABBA, «Армия любовников») тоже все уже главным образом в прошлом, и даже замечательная певица Малена Эрнман сошла со сцены, уступив место в лучах славы своей дочери Грете Тунберг, которая в конечном счете вряд ли улучшит репутацию своей северной родины.