Игорь Караулов – Трудный возраст века (страница 23)

В лице Трампа языковая культура американского политикума столкнулась с вызовом. В плане языка Трамп, для которого пост президента стал первой записью в политической «трудовой книжке», не прошел той школы, в которой училась основная масса американских политиков, преодолевая путь от рядового партийного активиста до конгрессмена, сенатора или губернатора.

Примером отличника в этой школе может служить предыдущий президент, Барак Обама. Речи, которые для него писались, были составлены грамматически точно, наполнены благонамеренными, идейно выдержанными лозунгами, а произносил он их четко поставленным голосом, в немного замедленном темпе, как будто бы эти слова были предназначены для людей, не вполне уверенно понимающих английский. Это был стерильный язык, вполне гармонировавший с ролью Обамы как «президента земного шара», слово которого обязано дойти до каждого бунгало, каждой юрты или фанзы в этом огромном и разнообразном мире.

При этом понятно, что человеку, начинавшему свою карьеру в трущобах Чикаго, ведом и иной язык. Тот искусственный новояз, которым верховная власть США разговаривала с миром в последние восемь лет, а то и дольше – результат и сложившейся традиции (в целом единой для обеих правящих партий), и тщательно продуманной индивидуальной стратегии, развившейся внутри этой традиции.

Что мог противопоставить Трамп этой отлаженной лингвистической машине, обслуживавшей «обычных политиков»? Либо позволить ей уверенно раздавить дилетанта, либо опрокинуть правила игры. Он выбрал второе.

Трамп воспользовался тем, что имел. У него был языковой опыт двух сортов: опыт деловой коммуникации и опыт телевизионного шоумена, который принес ему собственную звезду на голливудской «Аллее славы».

Звезду он вполне заслужил: это политик, который умеет смешить людей не хуже стендап-юмориста – делать выверенные паузы перед коронными шутками, внезапно менять ритм речи, жестикулировать, корчить забавные рожи. Он не только не стесняется давать своим оппонентам обидные прозвища, но и методично навязывает их аудитории в качестве мемов, повторяя их из выступления в выступление, из твита в твит.

Он обращает в свою пользу все, что говорится против него. Прием «сам дурак» прост, но в исполнении Трампа и для его целевой аудитории прекрасно работает. Хиллари Клинтон называет Трампа марионеткой Путина, Трамп парирует: «Сама ты марионетка». Пресса уличает Трампа в неточностях, в использовании информационных фальшивок – он начинает называть недружелюбные к нему СМИ не иначе как FAKE NEWS (наш аналог – «средства массовой дезинформации»).

Американские СМИ называют язык Трампа «авторитарным», сравнивая его то с нравами императорского Рима, то с риторикой времен сталинских «чисток», то – куда же без argumentum ad Hitlerum – с продукцией геббельсовской пропаганды. В то же время нельзя не согласиться с анонимным сотрудником президентской администрации, который сказал газете «Вашингтон пост»: риторика Трампа – не правая и не левая, это – риторика здравого смысла.

Отдельная история – твиттер Трампа, жемчужина его коммуникационной стратегии. Фактически Трамп устроил «информационную опричнину», сохранив для себя возможность систематического прямого личностного высказывания параллельно неизбежному официозу.

Никто из политиков еще так не подставлялся. Твиттер Трампа стал неисчерпаемым карьером, из которого журналисты добывают словесные перлы. Президент США небрежен в письме и не в ладах с грамматикой. Он путается с удвоением согласных, ставит дефис где не надо, вместо «беспрецедентный» пишет «беспрезидентный», вместо одного слова может употребить другое, которое произносится так же, но пишется иначе, в результате «отходы» превращаются в «талию» и т. п. Он часто опускает подлежащее в предложении, любит набирать слова заглавными буквами и завершать запись лаконично-многозначительным укором: «ПЛОХО!» или «ПЕЧАЛЬНО!»

И что с того? Во-первых, читатель видит все эти ляпы и верит, что президент, не кончавший гимназий, действительно пишет сам. Во-вторых, это все-таки собственный стиль. В-третьих, зададимся вопросом: на что это похоже? Кто мог бы быть автором этих записей?

Тут виден уже не шоумен, не стендап-юморист. Мне кажется, что это похоже на переписку очень занятого человека, какого-нибудь менеджера по логистике, который находится в вечном цейтноте: поставки срываются, водители уходят в запой, таможня никак не дает добро. Так у читателя формируется впечатление: перед нами деловой человек, которому не до красот стиля. Неутомимый труженик на службе Отечества. Трамп и здесь ухитряется превратить очевидную слабость в силу.

Язык Трампа вряд ли должен браться за образец. Тем не менее этот язык эффективен, он позволяет взламывать сложившиеся условности, дать голос безгласным, осветить темные уголки политической жизни и вновь вытащить на обсуждение вопросы, которые, казалось, были прочно погребены под толщами словоблудия.

Отсюда понятно, почему Трампа постоянно связывают с Путиным: его язык и в самом деле намекает на нечто стереотипно-«русское», прямое, диковатое и бесцеремонное. Речи Жириновского мы слушаем уже больше четверти века, да и фирменные путинизмы, начиная со знаменитого «мочить в сортире», должны нравиться Трампу.

Другое дело, что обновление политического языка необходимо и нам, ведь риторика «крутых перцев» в наших условиях вовсе не мешает заметать под коврик некоторые больные вопросы, а иной раз даже и помогает.

Поэт-фарцовщик, поэт-парторг

Ох, как же не хочется начинать разговор о Евгении Евтушенко со строчки «Поэт в России больше, чем поэт»! Как же она затаскана, избита, как, в сущности, неловок этот парафраз некрасовского «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Но никак эту строчку не обойти, валуном стоит она на дороге. Ничего без нее не понять – ведь, несмотря на внешне универсальный смысл этого афоризма, «больше-чем-поэтом» в России удалось стать только ему, Евгению Евтушенко.

С точки зрения поэтов это, может быть, и особой удачей назвать нельзя. На взгляд человека непредубежденного это выглядит как беспрецедентный успех. Конечно, не «Битлз», слывшие популярнее Иисуса Христа. Не «Битлз», но все же…

В годы его расцвета о нем нельзя было не знать. Он, что называется, лился из утюгов. Можно было ни разу не открывать его книжек – Евтушенко так или иначе приходил к вам в дом. Включаете телевизор? Вот вам праздничный концерт на День милиции или «Голубой огонек» с хитом всех советских времен и народов «Хотят ли русские войны?» И песни на стихи того же автора в любимых народом фильмах, таких как «Ирония судьбы». А если этого мало – помпезный творческий вечер в концертной студии «Останкино».

Может быть, вы игнорируете телепрограмму? Тогда получайте свежие взволнованные строчки поэта в советских газетах, что-нибудь типа «израильская военщина известна всему свету» (это Галич, но моделью-то послужил именно Евтушенко). Вы учитесь в школе? Вот вам Евтушенко в списке обязательного внеклассного чтения или в каком-нибудь «монтаже» к очередной красной дате.

Евгений Евтушенко вышел на поэтическую сцену сразу же после смерти вождя народов и с течением времени стал достоверным слепком советской жизни в ее вторую, послесталинскую половину. Всех сторон этой жизни – и ее серых будней, и скудных праздников, и неуклонно иссякающего энтузиазма строителей светлого будущего, и рутинного промискуитета, и бравурных собраний, и цинизма идейно-грамотных карьеристов, и едкой щелочи вездесущей фарцы.

Он и сам был – поэт-парторг и поэт-фарцовщик.

Здесь требуется пояснение. Советская литература не знала недостатка в парторгах, причем разных оттенков и направлений. Тут и почвенник Куняев, и сталинист Грибачев, и либерал Твардовский. В то же время интеллектуально-творческая фарца была основой целых отраслей культуры – так, в популярной музыке плагиат был поставлен на промышленную ногу, а продвинутые режиссеры вовсю пользовались ходами и идеями, усвоенными на закрытых (от народа) просмотрах западного кино.

Но чтобы совмещать функции парторга и фарцовщика – на это нужен был талант Евтушенко. Тут он уникален. В этом смысле он был если не вдвое больше «обычного» советского поэта, то уж как минимум с коэффициентом «корень из двух».

Нужно было тщательно соблюдать баланс этих функций, и в этом поэт не подкачал. Парторг из него вышел либеральный – такой, который мог и начальство в сердцах ругнуть («Танки идут по Праге…»), и в нужный момент включить «своего парня», воспев отвязную пьянку хорошо потрудившихся людей или отпустив сальную шутку про женские прелести. Фарцевал же он вовсе не по-делячески, с душой, добросовестно просвещая невыездного советского человека насчет заморских чудес не хуже Юрия Сенкевича и железной когорты журналистов-международников. И даже лучше, ибо в стихах, а стихи тогда уважали.

Не Евтушенко придумал советскую туристическую поэзию. Ее основы заложил еще Маяковский, а дань ей отдали многие – и даже Николаю Заболоцкому на склоне дней довелось стихотворно отчитаться о командировке в Италию. Но Евтушенко в итоге превратил – при кротком непротивлении и даже финансовом содействии властей – поэтический туризм практически в дело жизни. Он объездил многие десятки стран, непременно стремясь убедиться, что в каждой стране живут красивые девушки, цветет прекрасная природа и готовятся вкусные блюда, но при этом все – и девушки, и цветы, и жаровни – тоскует о Ленине и о социалистическом переустройстве общества.