Игорь Игорев – Цена смерти для живых (страница 1)
Игорь Игорев
Цена смерти для живых
ПРОЛОГ (Точка зрения Веры до начала событий) ?
Тишина в лекционном зале была моим идеальным состоянием. Она была наполнена не пустотой, а смыслом. Здесь, в этом упорядоченном пространстве, я властвовала над самым главным человеческим страхом. Я препарировала его, раскладывала на концепции, заключала в элегантные формулы.
Смерть, объясняла я своим студентам, – это в конечном счёте глубоко личное, интимное событие. Это финальный акт, который подчёркивает нашу абсолютную экзистенциальную обособленность. Никто не может умереть за тебя. Никто не может пережить ТВОЮ смерть. Это идеальное, философское уравнение с одним неизвестным, которое каждый из нас решает в полном одиночестве. Всё, что окружает этот акт – слёзы родственников, социальные ритуалы, пышные похороны или забвение – лишь эмоциональный шум, несущественные переменные, не влияющие на чистоту самой формулы. ?
Я была уверена, что понять смерть – значит принять её как неотвратимую, сугубо личную возможность. Принять и тем самым возвыситься над хаосом бытия. Я искренне верила, что самое важное происходит внутри человека, в его сознании, в тот момент, когда он смотрит в лицо своей конечности. ?
Я говорила им, что мы должны научиться отделять чистоту этого философского акта от его бытовой, социальной обёртки. Шум похоронных маршей, споры о наследстве, истерики близких – всё это вторично. Главное – это ты и твоё бытие-к-смерти. Чистая, холодная, совершенная в своей неотвратимости мысль. ?
Я была так уверена в своей правоте. Я думала, что понимаю смерть. Какая же я была высокомерная дура. Я смотрела на мир через микроскоп, видя клетку, но не замечая целый организм, частью которого она была. Я ещё не знала, что смерть – это не точка в конце личного уравнения. Это взрыв, ударная волна которого сносит всё вокруг, и эпицентр этой катастрофы находится не внутри умирающего, а в сердцах тех, кто остаётся жить. ?
ЧАСТЬ I. ПОГРУЖЕНИЕ
Глава 1. Лекция о Смерти
Вера любила эту тишину. Не мёртвую, давящую пустоту, а тишину живую, сотканную из дыхания, скрипа ручек и сосредоточенного внимания. Двадцать пар глаз смотрели на неё из уютного полумрака лекционного зала Ставропольского государственного университета. В длинных, тяжёлых столбах света, падавших из высоких арочных окон, медленно кружился хоровод золотых пылинок, словно время здесь замедлило свой бег. Пахло старыми, рассохшимися деревянными панелями, бесчисленными страницами книг и чем-то неуловимо-торжественным, что бывает только в местах, где одно поколение за другим пытается постичь вечность. Этот академический, предсказуемый мир был её крепостью. Здесь самые страшные и хаотичные силы человеческого бытия превращались в элегантные концепции, которые можно было препарировать, изучать и раскладывать по полочкам.
– Таким образом, – Вера Михайловна оперлась ладонями о гладкую, отполированную сотнями рук поверхность кафедры, – Мартин Хайдеггер настаивает, что «бытие к смерти» – это не болезненное ожидание финала и не патологический страх. Это не глухая стена, в которую мы все однажды обречённо упрёмся. Он предлагает нам взглянуть на это с совершенно иной, продуктивной стороны. Смерть, господа, это предельная, самая последняя и абсолютно неотвратимая возможность нашего существования. И именно осознание этой финальной возможности придаёт подлинную ценность всем остальным.
Она сделала выверенную паузу, позволяя сложной мысли найти своё место в умах слушателей. В первом ряду худенькая девушка с яркими глазами, Маша, её лучшая студентка, усердно строчила в тетради. На галёрке кто-то пытался подавить зевок. Обычная картина, живая и настоящая. Вера перевела взгляд на свой стакан с чаем, стоявший в массивном мельхиоровом подстаканнике с выгравированным растительным орнаментом – подарок отца на защиту докторской. Чай давно остыл. Она всегда забывала о нём, когда увлекалась. Отец шутил, что её лекции можно измерять в градусах остывания чая.
– Подумайте вот о чём, – продолжила она, чуть понизив голос, чтобы привлечь внимание. – Пока вы существуете, вы обладаете полем возможностей. Вы можете стать врачом, инженером, поэтом, можете уехать, влюбиться, разочароваться… Но только одна возможность из всего этого множества гарантирована вам на сто процентов. И пока вы не примете её как неотъемлемую часть своей жизни, все остальные ваши выборы лишены подлинности. Вы словно играете в игру, не осознавая, что у неё есть конец. Вы не живёте, а лишь репетируете жизнь.
На её столе мягко прожужжал её смартфон, оставленный в кармане жакета. Первый раз. Раздражающая нота фальши в этой выверенной симфонии. Она едва заметно нахмурилась. Этот аппарат был для работы, для суеты, для внешнего мира, который должен был оставаться за массивными дверями аудитории.
Маша подняла руку.
– Вера Михайловна, значит ли это, что для обретения подлинного бытия человек должен постоянно думать о смерти? Разве это не приведёт к депрессии, к параличу воли?
Вера позволила себе лёгкую улыбку. Прекрасный вопрос.
– Нет, Маша, не думать, а осознавать. В этом ключевая разница. Не зацикливаться на страхе, а принять конечность как условие, делающее каждый ваш день, каждый выбор не черновиком, а чистовым вариантом. Это не парализует, а наоборот, освобождает от мелочной суеты, от страха осуждения, от погони за ложными целями…
Договорить ей не дала резкая, пронзительная трель. Она донеслась с кафедры. Старенькая, кнопочная «Nokia», которую Вера держала исключительно для связи с семьёй – с братом и отцом. Этот рингтон, не менявшийся годами, был сигналом тревоги, который никогда прежде не срабатывал во время лекции. Он пронзил академическую тишину, как гвоздь.
– Прошу прощения, – голос прозвучал ровно, но в груди что-то неприятно сжалось. Она взяла телефон и вышла в гулкий, пустынный коридор, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.
Стены здесь были холодными, пахли пылью и масляной краской. Тусклый свет едва освещал длинный ряд портретов давно умерших профессоров в тяжёлых рамах. Их строгие лица смотрели на неё с безразличием истории. На экране светилось короткое слово: «Сеня».
– Да, Сень, я на лекции, что-то срочное? – она старалась говорить шёпотом, но эхо коридора делало её голос громким и неуместным.
Тишина в трубке длилась всего секунду, но за эту секунду Вера успела почувствовать, как по спине пробежал холодок. Это была неправильная тишина. Не пауза, а вакуум. Голос брата, когда он наконец заговорил, был чужим. Словно его пропустили через какой-то механизм, который выскоблил из него все интонации, все эмоции, оставив лишь пустую оболочку звука.
– Вера. Отца убили.
Три слова. Произнесённые с безжизненной точностью диктора, зачитывающего сводку погоды. Не «умер», не «погиб». А именно «убили». Слово из другого мира, из криминальных новостей и дешёвых детективов. Оно никак не хотело встраиваться в её реальность.
Вера молчала. Воздух в лёгких вдруг стал твёрдым, как стекло. Она медленно сползла спиной по холодной, шершавой стене, ощущая, как мелкая штукатурка цепляется за ткань её блузки. Разум, привыкший к анализу и поиску логических связей, отчаянно пытался обработать информацию, но раз за разом давал сбой. Это была ошибка. Недоразумение. Сеня неудачно пошутил. Но она знала брата. Он никогда не шутил такими вещами.
Из-за двери донёсся приглушённый голос Маши, очевидно, начавшей обсуждение со своими одногруппниками. Что-то о «заботе» и «бытии». Этот голос, эти слова казались теперь звуками из другого измерения, из той жизни, что закончилась для Веры десять секунд назад.
– Ты где? – смогла она наконец выдавить из себя. Горло пересохло, и голос был хриплым.
– В Пятигорске. Уже здесь. Тебе надо ехать.
– Еду.
Она нажала отбой, не прощаясь. Телефон в руке показался неимоверно тяжёлым, чужеродным предметом. Вера посмотрела на свои пальцы, мёртвой хваткой сжимавшие пластиковый корпус, и не узнала их. Она ещё несколько мгновений сидела на корточках, прислонившись к стене, и смотрела на тёмный портрет какого-то бородатого учёного напротив. Его нарисованные глаза равнодушно взирали на неё из вечности.
Затем она заставила себя встать. Ноги были ватными. Толкнув дверь, она вернулась в аудиторию. Мир внутри не изменился, но её зрение – изменилось. Яркий свет из окон теперь казался резким и болезненным. Лица студентов, смотревших на неё с любопытством, расплылись в одно большое недоумённое пятно. Её кафедра, её конспекты, её остывший чай в отцовском подстаканнике – всё это превратилось в музейные экспонаты, артефакты прошлой цивилизации. Её цивилизации.
Она подошла к столу. Движения были медленными, механическими, словно она наблюдала за собой со стороны. Молча сложила бумаги в папку. Взяла сумку.
– Лекция окончена, – сказала Вера в повисшей тишине.
Не оборачиваясь, она вышла из аудитории. Она шла по длинному, пустому коридору, и звук её собственных каблуков отдавался от стен гулким, одиноким эхом. Уже у выхода, в вестибюле, она достала из сумки основной смартфон. Несколько секунд смотрела на яркий экран, полный иконок приложений – почта, мессенджеры, календарь, напоминания. Вся её упорядоченная, расписанная на недели вперёд жизнь. Она нажала и удержала кнопку питания. Экран погас. Отчётливый щелчок выключения прозвучал в оглушительной тишине как окончательный приговор. Точка была поставлена.