Игорь Христофоров – Искатель, 1998 №3 (страница 38)

— Танцы. На верхней палубе. Там ночной ресторан.

— До самого утра?

— Да. Такого больше в городе нет. Остальные кто до трех, кто до четырех часов работают.

— Может, сходим? — сунул он руку в карман.

Там что-то похрустело. Хотелось верить, что в блужданиях по лабиринтам ночных приморских улиц он раздал бомжам и алкашам не все крупные купюры.

— У меня приказ, — хитро улыбнулась она.

— Какой?

— Доставить тебя на берег.

— A-а, ну да…

— Пошли.

Она легко, порывисто шагнула к двери каюты, и он со вздохом последовал за ней.

А музыка становилась все ощутимее и ощутимее, будто в комнате с переломанной мебелью стоял и радиоприемник, и кто-то, издеваясь над Санькой, увеличивал и увеличивал громкость.

— Красиво? — спросила с придыханием Маша.

Он вскинул голову от белых туфель, за которыми так терпеливо шел, и невольно сощурил глаза. На палубе, но не на главной, а где-то явно выше, на пространстве размером с волейбольную площадку бушевал день. Столики с красиво одетыми людьми, оркестранты в пиджаках с люрексом, официанты с черными бабочками на снежных рубашках — все это было залито мощным светом дневных ламп. Музыка отдыхала, и от этого Санька сразу и не понял, тот ли это ресторан, о котором говорила Маша.

Чернявый клавишник наклонился к микрофону, кашлянул в него и с помпезностью конферансье семидесятых годов объявил:

— А сейчас по просьбе отдыхающих звучит великий, бессмертный, чарующий вальс!

Сидящие у ближайшего столика бритые круглоголовые парни простонали: «Фу-уфло!», но оркестранты с мраморными лицами начали старательно исполнять заказ. И от столиков стали тут же отделяться парочки и, попав в танцевальный круг, неумело, спотыкаясь и сталкиваясь, завальсировали по палубе.

Санька по-белогвардейски щелкнул каблуками, дернул пустой головой и не с меньшей помпезностью, чем выступал клавишник, предложил:

— Разрешите пригласить вас на танец!

— Me… меня?

Ее лицо сразу стало детским и жалким.

— Вас, мадемуазель!

— Но это… Там швейцар. Он не пустит.

— Швейцары продаются, — объявил Санька. — Точнее, покупаются. Прошу, — и подставил локоть.

Когда ее подрагивающие пальчики коснулись его руки, в голове что-то ухнуло, хрястнуло. Сразу стало прозрачно и светло, будто над палубой включили вдвое больше ламп.

— Бон джорно! — по-итальянски поприветствовал швейцара с гвардейскими бакенбардами Санька, нагло сунул ему какую-то купюру в карман атласного пиджака и громко сказал вроде бы Маше: — Пуртроппо ио нон парло итальяно!

Бакенбарды холуйски склонились к палубе.

— Что ты сказал? — еле слышно спросила она, когда они вышли к танцкругу.

— Даю дословный перевод всего произнесенного: «Добрый день! К сожалению, я не говорю по-итальянски!»

Маша прыснула со смеху, зажав ладошкой рот, обернулась и с удивлением увидела, что швейцар смотрит на вынутую из кармана купюру, и его лицо медленно становится похожим на бульдожье.

И тут что-то сильное и смелое подхватило ее за спину, вовлекло во вращение, и сразу, в одну секунду, весь мир исчез. Осталось лишь его лицо. Светловолосое, усталое и вроде бы даже красивое.

— Вальс на па-алубе, — в такт музыке запел он черному небу, — вальс под дождем, а-а-а… подождем, — и встал.

По Машиным глазам он понял, что у нее кружится голова, и начал водить ее то влево, то вправо, как делают в фокстроте, но вовсе не в вальсе. Под эти движения пришла еще одна строка, и под вновь накатившую основную тему мелодии он запел:

— Вальс на па-алубе, вальс под дождем… Хоть уста-али мы, но не уйдем…

— Потому что вдвоем, потому что поем, — уже с закрытыми глазами прошептала Маша…

СОКРОВИЩА ПЕРЕВАЛЬНОГО

Таким разъяренным он еще никогда не видел Андрея. У менеджера-барабанщика глаза сверкали неутолимым гневом, а из побуревшей головы, из ушей, носа и рта, казалось, валил пар.

— Ты что издеваешься?! — встретил он Саньку еще у угла проулка. — Я еле уговорил ребят, чтоб остались. Мы ждали тебя вечером, а ты… Что мы должны были думать?!

— Что меня убили, — вяло ответил Санька.

— Теперь они опять рвутся уехать! Мои силы — на исходе! Я не смогу их остановить!

Сигнал автомобильного клаксона заставил их обернуться. В проулок въезжал крытый брезентом автофургон. Судя по ровной, без колей, земли между серыми заборами, здесь вообще никогда не появлялись машины. Автофургон выглядел в узком, точно на ширину его бортов, проулке не хуже тарелки инопланетян.

— Эй, мужики! — высунулся из кабины человек с холеным лицом. — Где тут музыканты остановились?

Его волосы, схваченные микстурной резинкой, по-конски дернулись сверху вниз.

— Там! — показал Санька на их калитку. — Только туда не надо ехать. Застрянете. Здесь выгружайте.

— A-а, это ты! — узнал его консковолосый парень.

— Ктр это? — ошарашенно спросил Андрей.

— Бандиты, — вяло ответил Санька. — Я спать хочу — страсть!

— Какие бандиты?

— Местные. Других здесь нету. Солнцевские еще не додумались сюда приехать.

Парень беззвучно, так же беззвучно, как он делал все в кабинете Букахи, спрыгнул с подножки на пыльную траву, брезгливо осмотрел проулок с покосившимися заборами, сонными курами и век не вывозимым мусорными кучами и крикнул в сторону фургона:

— Выгружай!

Вялые, будто сваренные, грузчики по очереди стали вытаскивать из фургона очень красивые, совсем не подходящие к серому фону проулка коробки, и ощущение летающей тарелки стало еще сильнее.

— «Корх»… «Людвиг»… «Штейнбергер»… «Диджитех»… «Шуре»… — очумело читал лейблы на коробках Андрей.

— Несите прямо во двор! — пискляво скомандовал адъютант Букахи.

— Сколько все это стоит? — спросил у него Андрей.

— Не помню, — устало отер человечек пот со лба маленьким платочком. — Не я закупал. Мне приказали из аэропорта доставить.

— Это подарок?

— Хозяин сказал, чтоб к десяти вечера аппаратура у него во дворе стояла. Вы играть будете.

— Мы?! — окаменел Андрей.

— Я дал слово, — уже открывая певучую калитку, пояснил Санька. — Аппаратуру прислали, чтоб мы ее настроили. Точнее, вы… Ну, и порепетировали перед первым туром…

— Мы играем с огнем! — вскрикнул Андрей.

— Мы играем попсу, — поправил его Санька. — Такое время, родной мой… Кто заказывает музыку, тот и платит…

Во дворе под навесом еще более ополоумевшие, чем Андрей, остальные члены группы «Мышьяк» — Игорек и Виталий — смотрели на коробки, будто на музейные раритеты. Виталий пытался что-то сказать, но у него получались лишь размашистые жесты руками. Видимо, язык у него оказался послабее рук.

— Надеюсь, я не ошибся? — раздался от калитки незнакомый голос.

После вида фирменной аппаратуры удивляться уже было нечему. Сейчас никто из трех музыкантов не заметил бы землетрясения или извержения вулкана.