Игорь Христофоров – Искатель, 1998 №3 (страница 26)

— Он просил, чтобы ты приехал к нему в палату. — Снова немножко повздрагивали пальчики Нины.

Алый лак на ногтях смотрелся поздними ягодами, свесившимися с поломанной ветки малины над забором. Их хотелось съесть.

— Ты же сама сказала — реанимация. Разве меня пустят?

— Слово Владимира Захарыча — закон, — грустно ответила она. — Ты ему очень понравился.

— А я и не заметил.

— У вас что-то случилось?.. В смысле, в группе…

— Да так. Пустяки. Продолжение старой истории.

— Опять шантаж?

— Хуже. В тридцатые годы это называлось вредительством. Статья пятьдесят восьмая…

— А что случилось?

— Кто-то залез ночью в комнату, где хранилась аппаратура, и сломал ее.

— Нужно сообщить в милицию, — устало предложила Нина. — В Перевальном хороший начальник.

— Хороших начальников не бывает.

— Ну почему же!

Ее пальчики соскользнули с забора, но что-то красное осталось. Будто доски решили навсегда сохранить на себе память об алом лаке ее ногтей.

— Ты не порезалась? — спросил Санька.

— Не-ет, — внимательно изучила она подушечки пальцев. — А обо что здесь можно обрезаться?

Склонившись над доской, Санька изучил уже основательно подсохшее, уже побуревшее пятнышко крови и самому себе пояснил:

— Значит, он вернулся этим же путем.

— Кто вернулся?

— Ночной грабитель. Так, говоришь, здесь хороший милицейский начальник?

— Да. Это мой отец.

БЕЗМОЛВНЫЕ ПРОСЬБЫ

Санька где-то читал, что Майкл Джексон, желая прожить до ста лет, спал одно время в барокамере. Чистый воздух, ни одного микроба, ни малейшего звука, способного нарушить сон.

С первым шагом в палату реанимации Санька ощутил, что сейчас предстоит разговор с Майклом Джексоном. Только камера была прозрачной, а сквозь искусственное стекло виднелось лицо Буйноса. Уцелевший глаз на уцелевшей половине лица не хотел открываться, и Санька недоуменно обернулся к Нине.

— Не более трех минут, — вместо нее сухо ответил врач и сел на потертый стульчик у пульта.

— Там своя среда, — шепотом пояснила Нина. — Владимира Захарыча все время овевают холодным воздухом. К вечеру приедут спецы из Москвы, привезут искусственную кожу. Они уверяли по телефону, что она даже будет иметь чувствительность. Почти как живая.

— Лучше свою иметь, — вздохнул Санька.

— Разрешите? — легонько отодвинул его в сторону мужичонка с острыми глазами-бусинками.

Рубашка навыпуск с накладными карманами в дополнение к огромным, изжеванным коричневым сандалиям делали его бухгалтером начала шестидесятых годов, перенесенным машиной времени в бешеные девяностые. Мужичок беспрестанно шмыгал носом, будто и вправду только что перенесся через тридцать с лишком лет и не мог понять, почему исчез запах его любимого одеколона «Огни Москвы», а появилось нечто сладкое и французское, струящееся от Нины. И только белый халат, криво наброшенный на его узкие плечи, делал его современником Саньки, Буйноса, Нины и врача со строгим лицом. Вряд ли в шестидесятых могли быть такие мятые халаты.

— Он открыл глаз, — шмыгнув, объявил мужичок.

— Три минуты, — зло, с вызовом напомнил врач.

Губы Буйноса, крупные волевые губы, сжатые со всех сторон точками щетины, и оттого как бы уменьшившиеся, сделали неуловимое движение, а мужичок неожиданно произнес:

— Он сказал: «Здравствуй, Ниночка!»

— Здра…

Сбоку Санька четко увидел слезу, выскользнувшую из ее глаза и рывком пронесшуюся вдоль носика.

— Еще он сказал: «Здравствуй, певец!»

— Серьезно? — удивился Санька.

Он видел по телевизору в новостях дам, водящих руками. Они назывались вроде бы сурдопереводчицами. Они одни на земле умели превращать звуки в жесты. Дамы всегда существовали в углу экрана, в овальной рамочке с размытыми краями, и то, что в рамочке ни разу не появилось мужское лицо, только сейчас показалось Саньке интересным. Получалось, что немых мужиков или хотя бы тех, кто знает сурдоперевод, не существует. И этот шмыгающий спец еще сильнее почудился перенесенным через толщу времени.

— Он сказал: «Я в долгу перед тобой».

— Почему?

Нина приблизила губы к Санькиному уху и зашептала:

— Ему уже сказали, что ты вытащил его из горящего кабинета. Владимир Захарыч, видимо, потерял сознание после первой вспышки. Мог и вообще погибнуть.

— Он сказал: «Проси, что хочешь», — оборвал ее щекотное дыхание по уху мужичок.

— Мне ничего не нужно.

— Так и передать?

— А он что, тоже по губам понимает? — удивился Санька.

— Он вас слышит, — раздраженно пояснил врач. — У него нет сил говорить. Ожог слизистой горла.

Усилием воли Санька перевел взгляд с губ Буйноса на почерневшую шею и ощутил, что и его шея окаменела. Слова застряли в ней, будто тоже превратились в камешки. Показалось, что их можно сплюнуть на ладонь. Как выбитые зубы.

— Это… Как его… Ну, спасибо, значит, за хорошие слова, но мне действительно ничего не нужно…

— Он сказал: «Найди мне его. Найдешь?»

— Кого? — не понял Санька.

— Того, кто организовал покушение, — тихо ответила за Буйноса Нина.

— Я вообще-то не следователь. Уже не следователь. Я — певец, — гордо произнес последние два слова Санька.

— Он сказал: «Я подчиню тебе всех моих охранников».

— Я…

— Он сказал: «Конкурс под угрозой. Если конкурс пройдет, значит, я выиграю эту регату».

— Чего выиграет? — не понял Санька.

— Регату, — объяснила Нина. — Это гонка лодок. Или яхт. Владимир Захарыч был загребным в четверке распашной. В сборной Союза еще.

— Он сказал: «Помоги мне».

Что нужно ответить после таких слов, Санька уже не знал. Он вдруг ощутил, что повисшая в комнате тишина— на стороне Буйноса. Наверное, потому, что тишина была частью Приморска.

Мужичок со старательностью компрессора все шмыгал и шмыгал своим маленьким носиком, но, поскольку делал он это с первого момента появления, то шмыгание не воспринималось чем-то отличным от тишины. Как и вздохи Нины, перемежаемые еле слышным постукиванием врача пальцами по пластику пульта. Слов уже не существовало в мире. Только звуком он мог ответить или отказать, и Санька, кашлянув, кивнул.

— Он сказал: «Спасибо».

Не говорить же: «Пожалуйста».

— Он сказал: «Все, что нужно, проси у Нины».