Игорь Христофоров – Искатель, 1998 №3 (страница 21)

— Н-на! — коротким тычком вмял ему Санька кулак в пах.

— А-а! — в рифму ответил мужик и стал заметно ниже.

Оттолкнув скорчившегося охранника, Санька вбежал в уже знакомый холод. Воздух в этом конце коридора был чист, как где-нибудь в Альпах, а в дальнем его конце, у кабинета Буйноса, на стуле храпел, широко раскрыв рот, второй охранник.

Грохот Санькиных шагов разбудил его. Он вскинулся на стуле, заученно бросив руку к кобуре, но знакомое, уже виденное сегодня лицо парня остановило ее.

— Огонь! Там — огонь! — прыгнул к двери Санька и рванул ее на себя.

Горный воздух тут же стал воздухом свалки. Ядовитая вонь ударила в голову, забила дыхание и сразу стала хозяйкой офиса.

— Вла…а-аимир Захарыч, — прохрипел в затылок Саньке охранник.

В его голосе ощущался детский страх.

Посреди комнаты, окруженной огнем, будто посаженными по кругу красными кустами, лежал на полу Буйное. По рукаву его пиджака и левой поле плясало пламя, а половина лица была почему-то черной.

Набрав побольше воздуха в легкие, Санька бросился в комнату, и тут же от нестерпимой боли заныла кожа на лице, шее и кистях рук. Ее будто бы сдирали заживо.

Схватив Буйноса за ноги, он поволок его к двери, а пламя на рукаве становилось все сильнее и сильнее, словно обрадовалось появлению новой жертвы.

— Сними куртку! Свою! — еще только ударившись боком о дверной косяк, заорал Санька. — Быстро, твою мать!

— Я… это… уже, — хрипел в спину охранник. — И что… это?

— Накрой пламя!

— Оно горячее!

— Дай сюда!

Вырвав из вялых пальцев черную куртку, Санька упал с нею на рукав, ладонью прибил пламя.

— Помер, да? Помер? — грустно выспрашивал охранник.

Он и здесь вопросы задавал как ребенок, который только сейчас узнал, что люди умирают.

— Нет! Он хрипит! Не слышишь, что ли?

— С-сука! — вцепились Саньке в рубашку чьи-то мощные пальцы.

С легкостью пушинки они развернули его. Перед глазами качалось разъяренное лицо первого охранника.

— «Скорую» вызови, идиот! — крикнул в эти тупые глаза Санька, и пальцы сразу ослабли, стали пластилиновыми.

— Че… чего тут? — удивленно спросил второй охранник.

— Поджог! С покушением на убийство! Да вызови ты «скорую!»

— Тут это… близко, — первым очнулся охранник без куртки. — По вызову час ехать будут. А больница — пять минут. Если бегмя…

— Так давай бегмя! — скомандовал Санька.

Сорванная с Буйноса куртка открыла дымящийся, в пропалинах, пиджак, открыла наполовину почерневшее, с вытекшим глазом, лицо. Охранник, прибежавший от входа, поднял начальника на руки, поднял как ребенка и под хлопки открывающихся дверей в коридоре побежал к выходу.

— Что такое? Что случилось? Почему воняет? — прибывал и прибывал народ к гудящей двери. — Огонь! Го-орим!

— На улицу! — ощутив, что страх нужно куда-то направить, закричал Санька. — Все на улицу!

— И мне? — глупо спросил оставшийся охранник.

— А ты… Ты вызови пожарных!

— Есть! — обрадовался приказу здоровяк и бросился по коридору, локтями отбрасывая от себя длинноногих сотрудниц.

— Во-оло-одя! — ударил по ушам единственный знакомый голос.

Санька отвернулся от двери и близко-близко, до головокружения близко увидел глаза Нины. Они как-то враз набухли, помутнели и выдавили из себя светлые полоски слез. Он еще никогда не видел Нину плачущей, и потому даже не поверил, что это она. А не поверив, приказал ей официально, сухо, как мог приказать любому из обезумевших сотрудников офиса:

— Иди на улицу! Быстро!

— Во-о… Во-о… Во-ова! Он по-гиб! — обреченно пропела она.

— Ничего он не погиб! Его уже там нет!

— А где он? — сморгнула последние слезы Нина.

— Охранник его унес. В какую-то вашу больницу.

Грохот каблучищ перекрыл его слова. Охранник без куртки подбежал к ним, чуть не сбив с ног Нину, согнулся в одышке и прохрипел в пол:

— По… по… вы… вы…

— Ясно, — перевел его речь на русский язык Санька. — Пожарных вызвал. Да?

— Да.

— Тогда пошли отсюда.

Пламя, словно услышав его слова, ударило из комнаты в коридор жгучим красным языком. Все трое отшатнулись от двери, и Нина вдруг вспомнила:

— Там — приз. Раковина. Она дорогая…

— Не дороже нас, — ответил Санька и, схватив Нину за руку, потащил к выходу.

НЕМНОГО ТЕНИ

ПОД БРОШЕННЫМ ЗОНТИКОМ

— Отдыхаете?

Бывает такая усталость, что нет сил даже думать. А уж говорить… Говорить — это двигать губами, языком, мышцами щек, говорить — это так тяжело, если всех сил осталось, чтобы стоять, прислонившись спиной к горячему и, наверное, грязному столбу, и тупо смотреть на черные масляные пятна на асфальте.

— А вас искали…

Столб, нет спору, хорошая опора, но если всей тени от него — тростиночка шириной в три сантиметра, а в голову солнце вбивает клин за клином, то лучше перебрести метров на десять левее. Там, у бока бывшего журнально-газетного киоска, ставшего по воле времени вино-табачно-пиво-сникерсным, есть целебный пятачок тени. Ровно на одного человека. И оттого, что никто еще не додумался занять его, хотя автобус на Перевальное ждали не менее сотни человек, Санька ощутил зов этого клочка тени.

— Так что Ковбою передать?

Вопрос совпал с шагом в тень, и от этого показалось, что и задала его именно тень.

— Даша?

— Я не Даша. Я — Маша, — подвигала вперед-назад колесиками девушка.

После того, как к пылающему офису Буйноса приехали на двух машинах доблестные приморские пожарные, но приехали без воды, а в колонках ни на этой улице, ни на двух соседних воды тоже не оказалось, Санька понял, чем все это закончится, и пошел искать Ковбоя. Дома он застал распахнутое настежь окно, тишину в пустых комнатах и лай крохотной кудлатой собачонки, живущей в огромной будке в глубине двора. Почему собака молчала в его первое появление здесь, Санька не знал. Возможно, ее не настолько плохо кормили, чтобы она стала злой. Или кормили совсем плохо, и у нее не было сил на лай. Сосед, худющий мужик с лицом, изможденным вином и солнцем, охотно объяснил, что этот выродок, сын дуры и стервы, безотцовщина и сволочь, всю жизнь кравший у него яблоки и помидоры из сада и огорода, как уехал рано утром на своих гребаных роликах, так и не возвращался.

Сожитель мамаши, возникший на пороге квартиры все в той же майке и в тех же трикотажных штанах, в паузе между пережевыванием чего-то своего, таинственного, объявил, что сто лет этого чайника, бездельника и олуха не видел. Поскольку сегодняшний день четко входил во временной объем ста лет, то Санька больше ничего не стал выяснять. Он пошел к набережной, к остановке рейсового автобуса, чтобы по приезду в Перевальное объявить группе, что ему все смертельно надоело, что все авантюры заканчиваются так, как они и должны заканчиваться, и ноги его больше не будет ни в Приморском, ни в его чудном поселке-пригороде Перевальном. А если хотят петь без него, то пожалуйста. У того же Эразма рост не меньше, чем у Киркорова или Юлиана. А петь можно и с гитарой в руках. Не он первый, не он последний…

— Значит, Ковбой был здесь?

— Ну а я о чем говорю!

— Так что Ковбой сказал?

— Он извинился.

— За что?

Нет, мозги совершенно не хотели соображать. Только ссадина на щеке Маши, превратившаяся за сутки из ссадины в часть загоревшей кожи, напомнила о прошлой встрече.