Игорь Христофоров – Искатель, 1998 №2 (страница 19)

— Там трещина была. Эта стерва Кравцова… Ей бы лучше ядра на стадионе толкать, а не на рынке стоять…

Они подошли к самому дальнему стеллажу, заставленному чемоданами, сумками, ящиками, свертками, и сопровождавший их приемщик камеры хранения ткнул узловатым мозолистым пальцем в пузатый рюкзак.

— Этот? — спросил он у рюкзака.

— Похоже, он, — стал присматриваться Сотемский.

— Да он, он, — краем губ еще выцедил из себя слова Павел.

После фразы о Кравцовой правая щека заныла с новой силой. Она будто бы ждала, когда же при ней произнесут эту фамилию, и после ее упоминания тут же начала болеть.

— Похоже, что он, — согласился Сотемский.

Его чуб стер пыль с верха рюкзака, но зато Сотемский разглядел нашлепку от бананов, которую заметил один из оперов службы наружного наблюдения. Название фирмы совпадало.

— Вопросы есть, Герой? — спросил Сотемский лениво приплетшегося за ним коккер-спаниеля.

Тот солидно промолчал. Лишь только нос всасывал и всасывал в себя воздух, пропитанный тысячами запахов. Если Сотемский ощущал гарь жженого угля, едкую вонь мочи и пощипывание в ноздрях от пыли, а приемщик вообще ничего не улавливал, потому что давно придышался к камере, то для Героя запахи создавали красивую яркую картину, и он, плохо видя, рассматривал в своем маленьком мозгу красные пятна от пряного духа кожи, серые — от досок, желтые — от колбасы, спрятанной вовнутрь чемоданов, белые — от тряпок, накупленных в Москве для перепродажи в Сибири, малиновые — от противного запаха клея, с помощью которого были приклеены квитанции к чемоданам и сумкам. Синего — цвета наркотиков — на картине не было.

— Значит, пусто, — понял все Сотемский, когда пес беззвучно сел. — Но осмотреть все равно нужно.

— А если что?.. — вяло посопротивлялся приемщик.

— Мы ничего не изымаем. Только осмотр.

— Ну, ладно.

Он отвернулся и, раскачиваясь, будто медведь, вставший на задние лапы, вышел из прохода. На спине его комбинезона какой-то шутник, а может, и он сам, написал: «Берегись поезда!»

— Такой задавит, — прокомментировал Павел.

Сотемский внимательно осмотрел верх рюкзака. Никаких предохранительных ниточек на пряжке не было.

— Призрак, а не мужик, — сказал он самому себе. — Клык спокойно сидит в зоне, а что это за двойник, ума не приложу. Точно что призрак.

— Или его дух, — добавил Павел.

Щека застыла, и можно было говорить вволю. Сейчас это казалось богатством.

— Какой дух? — не понял Сотемский, поморщившись от противного запаха, струившегося от рюкзака.

— Ну, как в фантастических фильмах. Его собственный дух. Отделился от него и бродит по планете…

— А может, брат-близнец? — спросил Сотемский.

— Начальник колонии сказал, что братьев у него нет.

— А может, это все-таки он?

— Хочешь сказать, что сбежал, а за себя в зоне двойника оставил? Тогда зачем он едет назад?

— Ну да! У него ж билет до Читы… Ничего не понимаю.

Из открывшегося рюкзака на оперативников дохнуло запахом сигарет. Плотно — один к другому — вовнутрь были вбиты темно-красные блоки «Dunhill».

— А седой, ну, Клык курит? — спросил Сотемский на правах начальника.

— Я не узнавал.

— Плохо, Паша. Надо все о таких орлах узнавать.

— Я сегодня снова позвоню начальнику колонии.

Под сигаретами комками лежали пара свитеров, грязные носки, шарф, еще какие-то непонятные тряпки, годные только для помывки автомобиля. Сотемский брезгливо утрамбовал их блоками. Закрытый рюкзак казался больше, чем он был до этого.

— Плохо, что ли, сложил? — на шаг отошел Сотемский, изучая свою работу.

— Нет, он такой и был… Чуть не забыл, товарищ подполковник. Час назад из налоговой полиции звонили. Ну, по нашему запросу о «Мышьяке» и Золотовском…

— И что?

— Полный порядок.

— Не может быть! — обернулся Сотемский.

Он смотрел на Павла и флюса теперь не замечал вовсе.

— Все налоги уплачены?

— Абсолютно. Там другое смущает.

— Ну!

— Слишком уж большие сборы были у группы на последних гастролях…

— Ну вот, а ты говоришь, все у них отлично!

— Вы уверены, это — отмыв?

— Даже не сомневаюсь, — достал Сотемский носовой платок и вытер о него руки. — Золотовский — машина по отмыванию грязных «бабок». Но кто водитель у этой машины — вот вопрос?

КУРТКА ПОЯВЛЯЕТСЯ СНОВА

Субботний день на Тушинском рынке — бешеный день. В вещевом павильоне, наскоро сооруженном из алюминиевых листов, — вавилонское столпотворение. Людской поток течет мимо обрывистых берегов. Только берега уходят не вниз, как у обычной реки, а вверх, к потолку павильона. Все, что наспех пошито на частных фабриках; фабричках, а то и просто в кустарных мастерских захолустных турецких городков, шпалерами висит вдоль стен.

— Девушка, у нас есть плащ именно для вас? — одновременно слышится от трех продавщиц в разных углах павильона. — Настоящая Италия! Вот посмотрите выделку с изнанки!

Некоторые упрямо верят, что это «Италия», хотя ни один торгаш не привезет сюда из Италии «кожу», от цены которой даже у нового русского округлятся глаза.

— Молодой человек, купите даме шубку!

— Зима кончилась, — лениво бросает молодой человек с лицом пенсионера.

— А вы заранее, заранее!

— Посмотрите, какая кожа у моего плаща! Чистый ягненочек!

— Так с него уже краска, извините, на попе обсыпалась!

— Ничего подобного! Это же крэк! Он весь — пятнами! Так положено!

Но самое поразительное в павильоне — это не тысячи плащей, курток, жилеток или песцовых шуб, а стульчики продавцов. Вы нигде не найдете на земном шаре таких маленьких стульчиков. Такое впечатление, что они когда-то были большими, точнее, нормальными по размерам, но потом, все сжимаясь и сжимаясь от жуткого вида людского потока, стали крохотны-ми-крохотными. Машенька из сказки про трех медведей очень обрадовалась бы подобному стульчику.

Такое же миниатюрное создание стояло и под плотными рядами мужских курток. Его хиленькие металлические ножки еле выдерживали центнер веса Кравцовой.

С утра она продала уже четыре куртки: три «бобочки» и одну «три четверти». Место, говоря тушинским жаргоном, было «отбито», то есть двести тысяч дневной арендной платы добыты, а сверх этого грели карман еще и пол миллиона прибыли. С этих денег еще, правда, требовалось отстегнуть камере хранения и охранникам рынка. Камере хранения — официально, охранникам — чтоб любили. Но даже с учетом будущих трат день получался неплохим, и можно было выкроить из него пять минут на обед.

Не успела она откусить полбутерброда с сыром и запить его мутным какао из термоса, как от людского потока отделилось нечто огромное, серое, небритое и заслонило собою свет. Профессиональное чутье подбросило Кравцову со стульчика. Он облегченно вздохнул, тоненько скрипнув всеми своими металлическими сочленениями, и тут же принял на свою узенькую спину недоеденный бутерброд и термос.

— Что вас интересует? — расширив лицо сладкой улыбкой, снизу вверх спросила Кравцова.

Любезность продавца — один из самых сильных способов выражения ненависти к покупателю. Но большинство пришедших на рынок об этом даже не догадываются.

— Вам нужна длинная куртка? — не убирала улыбку со щек Кравцова. — Есть криспи. Потрясающая кожа! И есть ваш размер. У вас же — два икс эль?

Огромное, серое и небритое наконец-то перестало жевать и ткнуло в самую большую куртку, висящую на центральной цепи.

— Эта, што ль?