Игорь Грабарь – Валентин Серов (страница 20)
Еще лучше удалась Серову Екатерина. Это также не совсем обыкновенная Екатерина, не «Фелица», не «Великая» и даже не слишком царица, это – добрая старушка, выехавшая из своего Царского Села позабавиться соколиной охотой, полюбоваться ловкостью молодых статных наездников и подышать свежим воздухом, не выходя из экипажа. Кроме охотников ее сопровождают только красавец Мамонов, которого государыня одаривает ласковой улыбкой, да стареющий Потемкин. Эта красиво сочиненная картина дышит тем редчайшим чувством истории, которое дается не всякому, прочитавшему несколько десятков старинных мемуаров и исторических исследований. Ho и помимо всего прочего, это просто превосходная композиция: чудесная живопись, сочно взятые краски и отлично сочиненная игра пятен и силуэтов.
Позднее он вернулся к Екатерине II, изобразив ее выезжающей в сумерки зимнего дня из дворца, ярко освещенного огнями.
Другой охотничий сюжет Петровской эпохи изображает лихо перепрыгнувшего через канаву всадника, прыжок которого напугал крестьянскую лошаденку, въехавшую в ту же канаву.
Закончив с Кутеповскими сюжетами, Серов принялся за свои собственные и в 1903 г. приступил к картине «Петр Великий в Монплезире». Этот Петр опять не похож на всех тех Петров, которых изображали до сих пор художники. Перечитав все дошедшие до нас записки современников и донесения послов, он изучил маску Петра и знаменитую восковую фигуру государя, хранящуюся в Романовской галерее Зимнего дворца, исполненную, как известно, самим Бартоломео Растрелли. Сделав с нее множество рисунков, перерисовав различные предметы, принадлежавшие Петру, и написав этюды в Монплезире, Серов изобразил его в спальне Монплезира, в тот момент, когда император, только что поднявшийся с постели, и занятый своим утренним туалетом, вдруг заметил в окне какое-то заморское судно, и внимательно в него всматривается. В первые годы застройки Петербурга иностранные суда были большой редкостью и желанными гостями, – от того так насторожен Петр, заметивший корабль. Тут же виднеется знаменитая клетка с царским любимцем – зеленым попугаем. С этой картиной Серов долго возился, оставляя ее иногда на целый год, чтобы потом опять над ней работать с удвоенной силой. Писал он ее только летом, в Финляндии, и так и не закончил.
В последние два года жизни он был очень недоволен фигурой Петра, и как-то в сердцах стер влажным пальцем лицо, написанное темперой. Затем он взял другой картон и начал картину вновь, значительно улучшив фигуру царя, получившую больше движения и жизни, тогда как первая действительно несколько безжизненна. Однако и этот второй вариант не был им доведен до конца.
В 1906 году Кнебель предложил Серову написать картину, изображающую Петра в эпоху постройки Петербурга. Она предназначалась для серии школьных исторических картин, выпускаемых этим издателем под общей редакцией С.А. Князькова. Тема захватила художника, и он к концу 1907 г. написал того знаменитого Петра, который находится ныне в Третьяковской галерее. Как те охотничьи сюжеты были только удобным поводом, раскачавшим Серова на большое дело, как там иллюстрация выросла в картину, так и здесь «школьная картина» развернулась почти во фреску. Глядя на эту небольшую по размерам темперу, не можешь отделаться от впечатления, что видишь перед собой огромную фреску с фигурами в натуральную величину.
Как и следовало ожидать, это вдохновеннейшее из творений Серова было в свое время столь же мало оценено, как и все его лучшие произведения. На выставке картина многим казалась карикатурой на Петра, а не серьезным произведением, и подобные отзывы приходилось слышать не только от лиц, далеких от искусства, но и от художников и прочих ценителей. Я видел картину задолго да выставки, и ее исключительное значение было для меня ясно.» Серов зашел как-то в мае, и неожиданно, – так как это было очень на него непохоже», – сказал, что хотел бы показать мне оконченного им Петра. Мы отправились к Храму Спасителя, напротив которого, в доме Голофтеева, Серовы тогда жили, и по дороге он рассказал мне о своем понимании Петра. «Обидно, – говорил, он – что его, этого человека, в котором не было ни на йоту слащавости, опереточности, всегда изображают каким-то оперным героем и красавцем. A он был страшный, длинный, на слабых, тоненьких ножках и с такой маленькой, по отношению ко всему туловищу, головой, что больше должен был походить на какое-то чучело, чем на живого человека. Кроме того, он страдал от постоянного тика и поэтому вечно строил «рожи»: подмигивал, дергал ртом, водил носом и тряс подбородком. При этом ходил огромными шагами, и все его спутники вынуждены были следовать за ним бегом. Воображаю, каким чудовищем казался этот человек иностранцам, и как страшен был он тогдашним петербуржцам. Идет такое страшилище, с постоянно дергающейся головой, увидит его рабочий и хлоп на колени. А Петр его тут же на месте дубинкой по голове ошарашит: «Будешь знать, как поклонами заниматься вместо того, чтобы работать»! У того и дух вон. Идет дальше, а другой рабочий, не будь дурак, смекнул, что не надо и виду подавать будто царя признал, и не отрывается от работы. Петр прямо на него и той же дубинкой укладывает и этого на месте: «Будешь знать, как царя не признавать». Какая уж тут опера! Страшный человек». Когда мы вошли в его рабочую комнату, и я увидел на мольберте Петра, я понял, какую «страшную» картину написал Серов, и мне стало ясно, что это произведение одно из самых великих в истории русского искусства. Я подумал про себя: если этот человек не написал второй «Девочки с персиками» и новой «Девушки, освещенной солнцем», то он сделал нечто большее, – такого подлинного Петра, какого мы до того не видали. Не знаю, увидим ли еще.
На первоначальном варианте картины кроме Петра на переднем плане была изображена барка, на которой стояли в рваных рубашках голодные мужики, согнанные сюда за тысячу верст. Эти огромные первопланные фигуры портили картину, внося в нее ненужную анекдотичность, ту же неприятную ноту, которая так испортила Серовскую «Елизавету». Я умолял его отказаться от этой ненужной подробности, превращающей фреску в картинку, но я знал, что он в подобных случаях выказывал чудовищное упрямство, даже если ясно видел, что неправ. Через несколько дней он просил меня зайти «поглядеть»: картина была уже в том виде, в котором сохранилась до сегодняшних дней. Впечатление грандиозной фрески дает уже сама композиция с удачно найденными монументальными силуэтами трех фигур на фоне неба. Это впечатление еще больше усиливается от общей красочной гаммы картины – благородно серой, не бесцветной, а сгущенно-красочной. В последние два года Серов возился с новым «Петром» и задумал «Екатерину II» для той же Кнебелевской серии исторических школьных картин. Новый «Петр» должен был, как и первый, изображать страшного царя едущим в тележке на работы. По дороге ему повстречался какой-то праздношатающийся мужичонка, и он, не имея времени остановиться, потому что вечно спешил, успевает только отпустить ему крепкое словцо, погрозив огромным кулаком. Эту картину он несколько раз переделывал и начинал заново; один из ее вариантов есть в музее Александра III, другой – в собрании E.М. Терещенко, а рисунки, относящиеся как к этой, так и к другим аналогичным композициям, разошлись по разным общественным и частным коллекциям.
Надо упомянуть еще об одной картине, предназначавшейся для той же Кнебелевской серии и тоже оставшейся неоконченной. Это «Кубок большого орла». Сцена происходит в стеклянном коридоре Монплезира и изображает один из тех эпизодов жизни Петра, когда он заставлял гостя пить до изнеможения, и, если тот отказывался, вливал ему вино в глотку силой. Наконец, сохранились эскизы и наброски еще для двух картин, из жизни Петра – «Всешутейший собор» и «Спуск корабля Петром Великим».
Так из Серовских иллюстраций постепенно выросли полные глубокого значения картины. Ничто похожее произошло и в другой области, в которой он еще в 1895 году попытал свои иллюстраторские силы. В этом году А.И. Мамонтов задумал издать басни Крылова и завел с Серовым речь об иллюстрациях к ним. Тот с радостью ухватился за предложение, открывавшее широкое поле для применения его знаний по звериной части. Он сделал несколько рисунков, но издание не состоялось, и только два рисунка были изданы. Серов стал часто ходить в Зоологический сад, и добрая половина его многочисленных альбомов наполнена рисунками всякого зверья. Приезжая в Петербург, он и тут почти каждый раз, хоть на короткое время, забегал в Зоологический сад, что делал неизменно и во всех крупных городах Европы. Еще из Мюнхена в 1885 году, он писал своей невесте, собираясь ехать в Амстердам: «В Амстердаме мне готовится еще одно – и весьма для меня большое удовольствие: там прекраснейший, второй после Лондонского, Зоологический сад. Это меня, представь, почти столько же радует, как чудные картины в галереях, о которых я слыхал от Koeppinga.
Мысль о баснях крепко засела ему в голову, и он твердо решил рисовать не для издателя, а просто для себя, – «для души». С 1896 года он все свободное от заказов время посвящает жизни волков, медведей, лисиц, и особенно ворон, к которым чувствовал какую-то нежную привязанность. Нет, кажется, ни одного альбома, где бы не было зарисовано несколько ворон. К этому времени относится и чудесная акварель Третьяковской галереи «Ворона и канарейка».