Игорь Гергенрёдер – Солнце больше солнца (страница 2)

Услышавшие это впали в мучительное беспокойство, перебирая свои тайные догадки. Кережков, большевик с дореволюционным стажем, в ноябре семнадцатого года командовал первым в Оренбуржье отрядом красной гвардии, который одержал первую, опять же, победу над сторонниками Дутова – юнкерами, – отбив у них станцию Ново-Сергиевка.

– Куда Саламатин глядел? – был задан вопрос председателю уездной ЧК.

Саламатин возглавлял в 9-й кавдивизии Особый отдел, чьё прямое назначение: слежкой, вынюхиванием обнаруживать гнильцо и плесень, не говоря уже о червоточине измены.

– От него ничего не поступало. Наверно, он устранён, – ответил руководитель людей с чистыми руками и горячим сердцем.

– Если бы так… Его подпись вот! Вторым поставил, – проговорил, с тяжкой мрачной задумчивостью уставясь в бумагу, секретарь уездного комитета партии.

Его спросили, кто ещё подписался, и он стал зачитывать:

– Военком дивизии Трифонов, военком штаба дивизии Зайцев…

Подписались начальник штаба, комбриги, командиры полков, комиссары бригад и полков.

Острая озабоченность так уплотнилась в комнате с закрытыми из предосторожности окнами, что резко запахло потом, обильно выделяемым заседающими. На каждого давило: а не узнано ли коммунистами кавдивизии что-то, пока неизвестное в бузулукском ревкоме? Тут в аккурат прибежал посыльный из гарнизона, доложил: среди солдат ходят слухи, что в Самаре восстали стоящие там части и что в самой Москве «власть разделилась».

– Подкинули агитаторы от Кережкова, – сказал странно мирно партийный секретарь.

Председатель ревкома предложил отобрать у солдат винтовки и раздать тем коммунистам, на кого можно надеяться. С ним согласились, стали вставать со стульев, и секретарь громко произнёс:

– Надо записать, чтобы осталось на случай отчёта, что мы создали военно-революционный комитет для борьбы с мятежом!

Запись заняла несколько минут, все повалили из комнаты. Уездный военком Сучков сел в большой открытый автомобиль, куда поместилось ещё пятеро из тех, чьей выдачи требовали восставшие, взревел мотор – машина, поднимая по улице пыль, унеслась в сторону, противоположную селу Ново-Александровка, где стоял штаб 9-й кавдивизии.

По полевым дорогам на Бузулук в обдающий зноем день надвигалась конница, катили на высоких колёсах двуколки с пулемётами, шестёрки рослых лошадей тянули трёхдюймовые пушки. По сторонам вызревшие хлеба поднимались лишь отдельными участками, остальная земля заросла сорняками, оставшись незасеянной, – мало кто сумел уберечь семенное зерно от продотрядников, да и не тянуло сеять ради того, чтобы людям с винтовками и маузерами было что выгребать.

3

К ревкому подскакали конники, из-за двери выглядывал служащий. Один из верховых подозвал его взмахом руки и, наклонившись с седла, передал ему пакет. Служащий побежал к секретарю уездного комитета, который прочитал: «Сложить оружие в течение двадцати минут. Иначе город будет взят с боем и виновные в сопротивлении предстанут перед судом. Кережков».

Секретарь обмакнул перо в чернильницу и на чистом листе торопливо написал: «Начдиву за 20 минут вернуть воинские части на место стоянки. Выслать представителя для переговоров. За кровопролитие ответственность ляжет на Вас». Показал лист председателю ревкома:

– Будем подписываться?

– Напиши просто: ревком.

Секретарь написал, протянул бумагу служащему:

– Они придут, и им передашь. Тебя не должны тронуть.

Второй автомобиль унёс из города партийного секретаря, председателя ревкома, председателя уездной ЧК и несколько персон помельче.

Через полчаса по Бузулуку промчалась к вокзалу конная разведка восставших. Затем в улицу, на которой забрал себе здание ревком, стала втягиваться колонна всадников. Передний – сухопарый, мужественно красивый – был в гимнастёрке, перехваченной крест-накрест кожаными ремнями, при шашке и кобуре с пистолетом «штейр»; из-под мягкой фуражки с алой звёздочкой выбивались чёрные густые волосы. Это тридцатилетний начальник 9-й кавалерийской дивизии Андрей Кережков. Конник справа от него держал знамя, упирая его древко в стремя, по красному полотнищу было выведено густо зелёным: «Соц. Южноуральская Респ.»

Кережков, натянув поводья, развернул коня хвостом к ревкому и, оглядывая собиравшихся на улице солдат бузулукского гарнизона, зычно обратился к ним:

– Нашему краю хватает пахотных земель и пастбищ, чтобы всё население имело вдоволь хлеба, мяса, масла! Но Москва, центральная власть, – вы знаете лучше меня – забирает у нас наше продовольствие, чтобы кормить своих людей в городах. Какой простой и удобный найден выход!

Человек разгорячась, нервно сняв и надев фуражку, произносил тяжкое в своей простоте:

– Власть должна уметь налаживать городскую жизнь так, чтобы у горожан было, что отдавать за продукты. Так всегда жили город и деревня, и так они и живут во всех странах мира. Но в нашем Центре засели люди, не способные к управлению. С голодом в городах они борются средством, на которое хватит ума последнему дураку: силой отбирать продукты у земледельцев.

Слушавшие Кережкова – в основном, мобилизованные крестьяне – откликнулись рокотом согласия. Он похлопал по шее лошадь, которая беспокойно переступала под ним, и заговорил снова:

– Я сам коммунист, товарищи, и я не отрекаюсь от коммунизма. Он приманчив тем, что это – общество сытых, счастливых людей. А коммунисты из Центра куда нас ведут? Мы окончили победой жестокую войну в нашем крае, но на этом нет конца и перехода к устройству жизни. Нас посылают воевать с Польшей, а затем будет снова война с немцами и с другими европейцами – до победы, как нам говорят, мировой революции.

Кережков окинул вопрошающим взглядом толпу, которая быстро росла. Ладный и видный, он продолжил речь в подмывающей искренности:

– Царь и его окружение, ради своих интересов, гнали нас на войну с германцами, с австрийцами, с турками. Многие из вас хлебнули этой войны. А теперь московское руководство, Центр, снова гонят нас на войну – не на такую же самую? Только вывески сменились. Вот почему мы восстали, товарищи!

Он поднял сжатый кулак:

– Долой войну за всемирную революцию! То будет война без конца, война, которая прикончит каждого из нас! Кто может представить эту самую победу всемирной революции? Что это за рай земной? Мы с детства слышали про рай на небе, а теперь нам сулят рай в будущем, и за него мы должны класть жизнь…

Из толпы отозвались:

– Брехню враками заменили!

Полная народа улица исторгала: «Заводы остановили, деревню грабят и обещают счастье всего мира!», «Это каким нас считают дурачьём!», «Ложку у тебя изо рта хвать – и гонят умирать за новую жизнь!», «Какая была старая – знаем. Какая настала после – узнали. А что за чудо – заря новой жизни?»

Кережков, поворачиваясь в седле вправо и влево, ответил громко и отчётливо:

– Её обещают те, кто дал нам нынешнюю. Вот и понимайте, какую они хотят дать новую!

Митинги забурлили по всему Бузулуку, восставшие выпустили из тюрьмы заключённых. Типографию загрузили до отказа – печатались воззвания: «Центр! Руки прочь от продуктов труда!», «Пусть Центр питается идеями мировой революции». Кережков сам прочитал корректуру написанного им своеобразного трактата, который позже называли также манифестом: «Созидатели домашних солнц».

Началась запись добровольцев в ряды Армии Правды – название дружно одобрили на одном из митингов. Повстанцами уже были заняты железнодорожные станции Тоцк и Погромная, часть конницы устремилась к станции Колтубанка и там перехватила автомобиль с уездным военкомом Сучковым и его спутниками.

Оренбург послал против повстанцев войска по железной дороге, 18 июля они выгрузились из поездов недалеко от деревни Курманаевки, куда эскадрон восставших привёз на подводах оружие для жителей. Эскадрон при поддержке спешно созданной крестьянской пехоты врасплох ударил по частям противника, были взяты трофеи и десятки пленных. Оренбург подбросил своим подкрепления. Силы повстанцев под началом Кережкова сосредоточились у деревни Антоновки – день, и без того жаркий, раскаляли стычки, переросшие в бой, когда шесть часов подряд пот смешивался с кровью. С обеих сторон била артиллерия, рвавшиеся над цепями атакующих снаряды разили их шрапнелью; конница восставших и их усевшаяся на телеги пехота стали обходить правый фланг врага – красноармейцы отступили перед Армией Правды.

22 июля повстанцы отрезали от основных сил противника карательный батальон ВОХРа, погнали его к заранее устроенной засаде за кряжком, выступающим над ельником. Внезапно подувший ветер примчал огромную тучу, она зачастила слепяще белыми вспышками изломистых молний, гром рвал перепонки, стеной рушился ливень. Вохровцы скопились в ельнике, молния ударила в старую ель – у той расщепилась, рухнула вершина, ель запылала, но огонь залило водой с неба. Повстанцы наседали на врага так неистово, будто буря была на их стороне. Красные попытались уйти, огибая кряжок, наткнулись на засаду, и кто не был убит, сдался.

Восстание перебрасывалось из уезда в уезд, агитаторы развозили воззвания; состав ревкомов, сельсоветов, комитетов продовольствия разбегался.

Армия Правды ринулась на Уральск, быстрое движение растянуло её, те, кто был впереди, не подождав приотставшие части, атаковали противника, который, оказалось, втрое превосходил повстанцев числом и имел вдоволь снарядов. Взять Уральск повстанцы не сумели и обошли его. И тут стало замечаться, как не хочет население долгой войны; горевшие тут и там костры зачадили, потух один, второй, третий.