Игорь Герасимов – Чаша отравы (страница 73)
И вдруг он увидел свет. Слабый, но всё же на фоне абсолютной черноты заметный.
Беляков вспомнил его. Это был тот самый свет, что лучился тогда, в его первом видении, над крематорием, где заживо сжигали коммунистов и прочих левых. Обратившись дымом, они уходили в небо, туда, в это странное сияние. Неземное, завораживающее. Такое явно родное для них, принимающее в свои объятия мучеников за народ, словно их небесная коммунистическая отчизна. Тот СССР, который никакими законами, даже самыми жесткими, нельзя «запретить на территории России». Ибо над той территорией Орден не властен.
И этот неземной, непонятный свет с самого начала сильно озадачил, смутил и напугал Белякова. Он и тогда понял, и сейчас повторно почувствовал, что не ему светит это сияние. Оно ему — чуждо, оно — никогда не примет генерала армии.
Свет постепенно разгорался, как утренняя заря. Но это была не заря.
Беляков со страхом ждал.
Вдруг в лучах этого сияния возник образ совсем молодой красивой женщины. С широкими синими глазами. Она смотрела прямо на него. Смотрела, не мигая. Смотрела строго. Но было в этом взгляде еще и недоумение, и интерес исследователя, и даже какая-то уничижающая жалость. И это последнее было, пожалуй, страшнее всего.
— Ты кто? — наконец, «спросил» Беляков.
— Я Отражение.
— Отражение чего?
— Многого. Надежд и волнений. Мечтаний и дерзаний. Стремлений и озарений. Переосмыслений и преодолений. Всего того, с чем связано Восхождение человечества.
— А я тогда кто? — непроизвольно вырвался у Белякова мысленный, в чем-то явно глупый, вопрос.
И он был услышан.
— Ты раб.
— Раб кого?
— Раб низменных страстей и падений. Служитель Черного Света, пытающегося погасить и поглотить всё живое, разумное и любящее.
— Почему? Я служу Порядку и Власти.
— Ты служишь Тьме.
Беляков ничего не ответил. На некоторое время затянулось молчание.
— Зачем, зачем убил ты товарища своего? — вдруг «послышался» новый вопрос, исходящий от этой девушки в обрамлении неземного сияния.
Генерала армии пронзила новая волна ужаса.
— Что ты имеешь в виду?
— Твой самый первый раз. Когда ты начал служить Тьме.
И вновь, как и тогда, Беляков пережил тот удар. То страшное столкновение его самосвала с летящей по шоссе «чайкой».
За месяц до этого, в начале сентября восьмидесятого, его приняли в КПСС. Одним из рекомендующих был его благодетель, генерал-полковник КГБ Владислав Волин.
«Товарища своего»... В этом смысле, получается...
— Зачем ты это сделал? Зачем вы все это сделали? Зачем вы отреклись от Первородства? Зачем вы погасили Пламя Очищения и Освобождения? Зачем вы ввергли Восходящих обратно в Пропасть Инферно?
— Так было нужно, — машинально ответил Беляков.
— Кому нужно?
— Нам.
— Зачем?
— Чтобы Силой навязать всем людям нашу Власть. Чтобы совершать Устранения, предавать Смерти тех, кто дерзнет нам перечить. Чтобы самим наслаждаться Жизнью, пребывать в Неге. Всегда. Без конца. Во веки веков.
Мысли нельзя было скрыть. Нельзя было обмануть. Нельзя было что-то утаить от этого света.
— Ваша Нега — это Отрава для всех остальных. Этот яд обильно исторгается из вас. Вы разрушаете само мироздание своей ложью и ненавистью. Своим смертоносным Черным Светом вы отравляете Свет жизни, разума и любви. Вы отвергли Сияние Восхождения. То, что вы совершили, не имеет даже названия, потому что такого еще никогда не было в человеческой истории. Вам нет прощения — и никогда не будет. Ту Отраву, которую вы приготовили, вы отведаете сами. Та Тьма, которой вы служите, поглотит вас самих. И вы будете пребывать в ней недвижимые, объятые ужасом, не видя ни малейшего проблеска. Всегда. Без конца. Во веки веков.
— Нет! За что? За что? Не надо! — «закричал» Беляков.
И вдруг промелькнула в этот «судный час» отчаянная мысль-воспоминание... о песне из тех самых годов. О песне-мольбе, песне-обращении — очевидно, к тому, что олицетворяет вот это самое сияние. Тем более что лицом эта странная девушка очень напоминала ту, в которую были влюблены мальчишки второй половины восьмидесятых...
— «Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко, жестоко не будь...»
Жалость во взоре собеседницы стала уже явной и преобладающей.
— Жестокость исходит от вас же. Она же вас и сразит.
Девушка взглянула на генерала армии в последний раз и исчезла.
Сияние погасло.
И начальник КОКСа остался во тьме.
Неистовый, нечеловеческий ужас начал прожигать его насквозь.
Но не было возможности даже закричать. Только мысленно взывать. И никто его, конечно, не слышал. Полное, абсолютное, безнадежное одиночество. Одиночество отвергнутого и падшего.
И так продолжалось, как казалось Белякову, невыразимо долго. Уже должны были выгореть все звезды во Вселенной — а его всё так же терзал мучительный ужас. Ужас без конца. Время словно остановилось...
— ...Андрей, Андрей! Ответь! — послышался откуда-то голос девочки-подростка.
Жуткое наваждение как будто стало уходить. Вновь вернулось нормальное ощущение собственного тела, ощущение идущего, как ему и полагается, времени.
Уже, очевидно, позднее утро. Рядом в постели встревоженная Катя — трясла его за плечо.
— Я несколько раз пыталась тебя разбудить. Сначала... Но... не получалось, вообще никак не получалось... — смущенно и даже виновато сказала лоли. — И, вот, наконец, удалось растолкать. Тебе плохо? Может, врача вызвать?
— Нет-нет, спасибо, Катюша, не надо. Просто кошмар приснился. Нервы совсем ни к черту... Сколько времени? — он перевел взгляд на часы. — Что, уже двенадцать?
— Да.
— Ох... Дай-ка пульт от телека.
Переключая каналы, Беляков смотрел, что произошло в мире.
Сегодня — День Победы.
Вот Путин на территории Кремля проводит смотр президентского полка. Еще будет воздушный парад. А вечером — салют.
А всё остальное, что уже вошло в традицию, — отменено. И в России, и в других странах. Как и должно быть. Раз на планету напал ужасный коронавирус — значит, самоизоляция и социальная дистанция. А значит — волей государства принудительное закрытие всего и вся. И запрет даже на улицу выходить лишний раз. В общем, всё то, что служит перекройке экономики и общества в целом — в ущерб низам, в пользу верхам.
Еще переключение.
А там — репортаж о полноценном, масштабном параде. Красный советский флаг над городом-героем. Военнослужащие без каких бы то ни было «намордников» стоят по стойке «смирно».
И обычные люди, совершенно свободно, без куар-кодов, передвигающиеся, куда им заблагорассудится. Хочешь — носи маску, не хочешь — не носи. Подавляющее большинство, как видно, не хочет — и никто никому ничего не навязывает.
Это — вызов, промелькнуло в голове у Белякова. Этим публичным прецедентом рушится миф. Подрывается вся система. Черт... Будь проклят этот идеалист, этот реликт вытравляемого со всей тщательностью прошлого. Ну, ничего, он еще свое получит, глобальные силы готовы касательно него смириться — да и приходилось мириться все эти десятилетия — со многим... Но только не с этим — тут ставки слишком высоки. Этого уже не простят, вцепятся и не отстанут, пока не добьются своего... Просто из принципа. Выдернут эту занозу, наконец, рано или поздно — и, в общем, и тут по нему плакать никто, конечно, не станет... Хоть и «союзником» числится... Надо, кстати, будет под это дело самим подготовить какие-нибудь комбинации — чтобы не быть потом, когда всё начнется, посторонними наблюдателями...
Вспомнил сон. Вспомнил то, в чем обвиняла его та странная молодая женщина. В том, что он совершил когда-то на земле, откуда ведется репортаж.
Беляков внимательно всматривался в лица построившихся военных.
Они бросили вызов силе, перед которой безропотно и единодушно склонился, распластался, пал ниц весь мир.
А если... а если этой силе не удастся сломить их? Чего от них ждать в этом случае?
Ведь это же — наследники того, кто подвергся его самому первому личному Устранению... Устранению, которое генерал Волин и сам Экселенц считали ключевым...
«Зачем, зачем убил ты товарища своего?»