Игорь Герасимов – Чаша отравы (страница 4)

Тональность сразу же поменялась, в ней явно чувствовалась смесь прославления и поздравления от имени всех собравшихся.

— Примите мою клятву, — торжественно, с расстановкой провозгласил Беляков. Пение резко смолкло.

После этого генерал армии, подняв согнутую в локте правую руку ладонью вперед, произнес нараспев несколько фраз — на некоем «тарабарском», совершенно непонятном, очевидно, искусственном языке. Когда он закончил, остальные, сделав аналогичный жест, хором пропели на этом же странном наречии короткий ритуальный отклик.

Беляков медленно, не отводя глаз от лица покойного, нагнулся и поцеловал в лоб своего усопшего покровителя, после чего вынул нож, сделал надрез на пальце и выдавил несколько капель крови на губы мертвеца.

Возобновив, снова в скорбном тоне, необычное пение, мужчины и женщины — кто в изысканном штатском черном костюме, кто в строгом, но дорогом платье, кто в генеральском мундире — начали вереницей проходить мимо гроба. После поцелуя в лоб они также доставали из карманов или сумочек что-то режущее — армейский нож, или дамский маникюрный прибор, или скальпель, или ланцет, или просто лезвие, надрезали палец и окропляли своей кровью уста покойного генерала госбезопасности. Кто-то из пожилых людей, у кого уже заметно тряслись руки, не мог проделать процедуру с первого раза, и более молодые соседи по этой очереди с готовностью приходили им на помощь.

Наконец, все участники церемонии — их было около пятидесяти — расступились и выстроились недалеко от выхода, двумя обращенными друг к другу примерно равными группами, оставив посредине, по осевой линии траурного зала, пустое пространство.

Гроб накрыли крышкой. Четверо, в том числе Беляков, встали у него и, взявшись за ручки, подняли и понесли.

Распахнулись двери.

Люди потянулись на улицу. Тех, кто из-за преклонного возраста передвигался с трудом, аккуратно поддерживали под руки. А те, кто не мог ходить совсем, замыкали шествие — их везли на колясках.

Никого другого, кроме этих явно влиятельных и высокопоставленных лиц, здесь не было — ни ритуальных работников, ни оркестра, ни почетного караула. Вместо траурного марша непрерывно звучало всё то же тональное пение.

Гроб, как только вынесли из траурного зала, поставили на лафет, прицепленный к армейской машине с беспилотным управлением. После этого она медленно поехала.

Провожающие, всё так же испуская свой заунывный стон, двинулись вслед за лафетом по короткой аллее, с обеих сторон обсаженной большими деревьями с пышными кронами. Такими же, какие густо росли на всей территории этого закрытого и огороженного высоким глухим забором комплекса. Очевидно, если подглядывать с воздуха, то это место можно принять за затерявшееся в лесном массиве заурядное имение какого-то из «лучших людей», поселившихся в живописных подмосковных краях.

Печальная процессия неспешно продолжала двигаться за гробом. Перед строгим, но отделанным с явным изыском строением, напоминающим то ли мрачноватый мини-дворец, то ли мавзолей — впрочем, он и был таковым — она встала. Люди немного рассредоточились, стараясь упорядоченно, с некоторой дистанцией, построиться. Затем большинство из них достали пистолеты и подняли стволы вверх. По отмашке Белякова прозвучал залп. Потом, через несколько секунд, еще. И, наконец, грянул третий.

Автоматически отворились двери мавзолея, после чего гроб сняли с лафета и стали заносить внутрь.

Процессия проследовала вниз, в подземный склеп.

Там, в полумраке, стояли саркофаги, по своей форме и отделке напоминающие те, что можно увидеть в царских усыпальницах — но вместо христианских крестов на каждом были изображения длинной стрелы, какого-то круглого сосуда и двух перекрещивающихся стилизованных рогов, напоминающих бычьи. Саркофагов насчитывалось уже явно больше десяти, над каждым возвышались небольшие бюсты. Свободного же места в этом обширном склепе оставалось довольно много — по крайней мере, в несколько раз больше уже занятого под захоронения.

Крайний саркофаг — самый новый — стоял открытым, к нему и поднесли гроб. Бюст новопреставленного, накрытый черной тканью, был уже водружен у изголовья.

Скорбное бессловное пение стало заметно громче и надрывнее. Экзальтация нарастала: у многих, особенно у женщин, даже покатились слезы.

Гроб опустили вовнутрь. Рядом возвышался небольшой электрический манипулятор с автоматизированным управлением. От его стрелы отходили тросы, которые были уже прикреплены к лежащей рядом тяжелой крышке. Беляков подошел к машине, взял пульт, занес его над центром саркофага и дал сигнал. Крышка поднялась и переместилась на заданную позицию, после чего начала опускаться. Еще двое участников похорон направляли плиту, пока она не легла на отведенное место, после чего отсоединили тросы.

Беляков подал финальный сигнал и положил пульт на базу. Манипулятор сложил стрелу, убрал подпорку и самостоятельно отъехал в дальний угол усыпальницы. Затем генерал армии снял покрывало с бюста.

Все присутствующие низко поклонились запечатанному саркофагу, после чего хором исполнили, всё на том же непонятном языке, Гимн Скорби и Прощания.

Наконец, пение смолкло. Погребение закончилось.

В соседнем особняке, находящемся в пятидесяти метрах от мавзолея, участников похорон ждала поминальная трапеза.

Там, недалеко от входа, в тени раскидистых вековых дубов, посреди небольшого фонтана, возвышалась скульптура. Это был человек — совсем без одежды, но в очках. И — с двумя рогами, торчащими из головы с залысиной. В правой руке это странное существо держало стрелу, а в левой — большую круглую чашу.

Автозак въехал в ворота исправительной колонии строгого режима. Дежурный офицер провел перекличку и распорядился, как всегда, увести новоприбывших в «приемку».

После шмона заключенных запустили в отведенное им временное помещение.

— Ну, что, Денис, как тебе тут? — вполголоса обратился один из осужденных к своему товарищу по неволе.

— Пока рано судить. Это ведь только преддверие. Главное — что там...

Иван Смирнов и Денис Дашкевич познакомились в ярославской пересыльной тюрьме. Еще тогда у каждого из них вызвала немалое изумление явно «экзотическая» уголовная статья другого. Ни много ни мало — государственная измена и убийство по мотиву кровной мести. Пятнадцать и тринадцать лет соответственно.

— На самом деле я политзаключенный, коммунист, никаким иностранным разведкам ничего не передавал, да и к секретам допущен не был, а закрыли меня за то, что запалил ценного агента охранки в левой оппозиции, — пояснил тогда Смирнов.

— Левой оппозиции? Ну, сам-то я политикой не особо интересуюсь. Раньше вообще мне было всё равно, но теперь, по крайней мере, могу точно сказать, что нынешний режим ненавижу. Проклятая диктатура. Но вот за кого быть конкретно — непонятно. По-моему, все уроды и сволочи. Разве что Увалов вроде бы единственный нормальный — дело говорит, смело и правильно. Жуликов и воров точно не должно быть во власти.

Иван деликатно промолчал и перевел разговор на другое.

— Кровная месть, надо же... Но ты же вроде не кавказец? Русский?

— По матери русский, по отцу белорус. Но это неважно. С каждым человеком — не дай, конечно, бог — может нежданно случиться такое, что будешь готов пойти на всё. У кого-то, правда, очко зажмет, а кто-то и реально пойдет. Я вот... пошел.

— Ладно, понял. Точнее, ничего не понял, но по здешним правилам не принято спраш... э-э-э... интересоваться подробностями... Хотя, конечно, интересно.

— Тяжело вспоминать. Страшная история, сразу скажу...

Иван сочувственно посмотрел на Дениса.

— Отец из Белоруссии сюда перебрался?

Дашкевич кивнул.

— Еще в советское время. Сначала на МАЗе инженером работал, потом, как говорится, партия послала его КАМАЗ строить и обустраивать. И еще тысячи таких же специалистов с опытом, со всего Союза. Там он встретил мою маму, родом из Горького, экономистом на завод распределили после вуза. В Набережных Челнах я родился и вырос — одно время город даже назывался Брежнев. Потом в МГУ на журфак поступил — это было в середине двухтысячных. Родители умерли, с разницей в два года, не такие уж и старые были, но медицина у нас, как ты понимаешь, дерьмо, особенно если где-то там... Продал родовое гнездо в Челнах, купил в Москве «однушку», потом ее уже внес как вклад в семейную «трешку». И окончательно стал столичным жителем. Работал в разных СМИ. Увлекался страйкболом — и на этом деле как раз встретил мою Вику, она тренер-инструктор... — Денис замолк. — Ладно, об этом потом.

— А родственники в Белоруссии есть? — задал вопрос Смирнов.

— Да, двоюродный брат и двое его сыновей. Все они в силовых структурах.

— Я был в Минске год назад, — вспомнил Иван. — Понравилось — не то слово. Другой мир. Россия просто помойка какая-то по сравнению с Белоруссией.

— Сложно сказать. По-моему, разницы нет. Тоже пожизненный президент, тоже с абсолютной властью, тоже никакой сменяемости.

— Ну, так главное — экономическая основа, кому что принадлежит и кто что с этого имеет.

— В смысле? — не понял Дашкевич.

Иван подумал и сказал:

— Ох, долго объяснять. Если кратко — надо смотреть хотя бы на то, есть ли в том или ином государстве лица, решающие в своих частных интересах судьбы огромных масс других людей. Владеющие собственностью, стоимость которой на много порядков превышает... ну, например, стоимость квартиры. Те, на кого другие вкалывают и кто забирает лично себе ими произведенное. В общем, это называется политэкономия. И социальная философия. И исторический материализм. И... научный коммунизм. Хотя это, конечно, сейчас не в чести.