Игорь Герасимов – Чаша отравы (страница 120)

И тут завыла сирена...

Нападение на Джонстаун планировалось тщательно. Боевики американских спецподразделений стягивались по различным направлениям. Днем из Джорджтауна, столицы Гайаны, вылетел самолет местной авиакомпании, который неизвестные американцы арендовали якобы для туристического осмотра Порт-Кайтума. Туда самолет прилетел спустя час. С него сошли два десятка молодых мужчин и отправились «осматривать окрестности». Часть этой группы как раз участвовала в нападении на конгрессмена и сопровождавших его журналистов.

А вечером с аэродромов военных баз США в Панаме и в штате Делавэр взлетели транспортники С-141 и взяли курс на Гайану. Этот десант должен был высадиться в районе Порт-Кайтума. С территории соседней Венесуэлы без ведома местных властей, из района, где обосновались американские частные миссии «Нуэвос Трибос» и «Ресистенсия», служившие прикрытием баз для тайных операций ЦРУ, в воздух поднялись три вертолета. Эти подразделения должны были вступить во взаимодействие с группой наёмников, ранее прибывших в район Джонстауна для ликвидации «Храма народов». На внутреннюю агентуру возложили задачу разжечь панику в Джонстауне, чтобы обеспечить скрытность приближения головорезов к поселению.

К атаке всё было готово. Кольцо вокруг поселения сомкнулось. Всего боевиков было около ста двадцати человек. Нападавшие были с оружием и в противогазах.

Когда раздался сигнал тревоги, мужчины бросились к складу, где хранились охотничьи ружья и арбалеты. Но на окраинах Джонстауна уже раздавались автоматные очереди — боевики ЦРУ стреляли в беззащитных жителей.

Группа захвата прорвалась к дому Джима Джонса и убила его одним из первых. После этого началось массовое истребление членов общины...

Выстрелы начали смолкать. Всех, кто сопротивлялся, профессионалы убили быстро. Оставались еще около четырехсот женщин, детей и стариков.

Боевики согнали их к центральному зданию.

К руководителям операции, представлявшим начальство ЦРУ, то и дело подходили командиры подразделений и запрашивали указания.

— Разбить на группы по тридцать человек и рассредоточить по территории поселка! — велел Уильям Бутчер.

Спустя некоторое время распоряжение было выполнено.

— Всё готово? — спросил Бутчер командира группы по отравляющим веществам.

— Да, сэр! — ответил Дэвид Грин.

— Слушать сюда! — скомандовал Уильям. — Выстроить всех в очереди. При каждой — сформировать конвойную группу, назначить командира, он отвечает за порядок, чтобы никто не покинул отведенное им место. Грин, вы распределите вещество, и один член каждой из групп — командир решит, кто, — будет разливать его по кружкам и заставлять всех последовательно принимать. Говорить, что это успокоительное. Ясно?

— Да, сэр! — ответили все хором.

Однако при выполнении приказа начались проблемы. «Вещество» оказалось смесью транквилизатора с цианистым калием. Его действие проявлялось мгновенно — принявшие отраву тут же падали в судорогах и умирали.

Некоторые стали отбиваться от кружек с ядом, которые им совали убийцы.

Видя это, Бутчер заорал:

— Кто не хочет пить — вливать насильно! Сопротивляющихся — расстреливать!

Женщин хватали за горло и лезвиями ножей разжимали зубы. Детей брали на руки и зажимали пальцами нос. Когда они начинали задыхаться, им вливали яд прямо в горло.

Применялись и одноразовые шприцы. Людей заставляли ложиться на землю лицом вниз и делали уколы прямо через одежду.

Тех, кто пытался бороться или бежать, расстреливали на месте...

Билл Бутчер, молодой начальник из ЦРУ, отпрыск одного из богатейших родов, торжествовал. Он испытывал ни с чем не сравнимое чувство блаженства, когда видел, как один за другим уходят на тот свет враги государства, посмевшие отвергнуть ту участь, которая была им уготована на родине, и построить тут, на другом континенте, свой мир без властителей. Пусть же это будет четким «месседжем» всем — такое отныне и навеки будет караться только смертью. И неважно, сколько людей придется убить — десятки, сотни или тысячи. Раз им суждено страдать на самом дне общества и одним своим видом устрашать других, заставлять их «крутиться», то они не имеют никакого права дезертировать из социального ада. А бросать вызов, объединяясь в своем кругу помимо господ, а уж тем более брать на вооружение идеи проклятого коммунизма и признаваться в любви к СССР — это гарантированное самоубийство.

Всё внутри у Бутчера пело от удовлетворения. Последний раз он испытывал такое, когда совсем еще желторотым юнцом воевал во Вьетнаме. Когда собственноручно стрелял и резал мирных жителей деревни Сонгми, жег их дома.

Билл ходил по поселку — на каждом шагу лежали трупы проклятых «комми». Пинал их ногами, вытирал обувь о лица. И хохотал во весь голос, торжествующе воздевая руки.

Будут знать эти ничтожества, как строить недозволенное счастье! Ничего у них не получится! Никто никогда не уйдет от воли владетелей! О революции, как у Советов, нет, конечно, и речи. Но даже скрыться от власти тех, кому принадлежат Штаты и весь «мир свободного рынка» — не выйдет! Достанем этих нищих, осмелившихся перестать быть нищими, где угодно, даже на краю света! У нас длинные руки! Ха-ха-ха-ха!..

В конце концов, трупы аккуратно уложили. За двое суток замели следы и подогнали всё под легенду о массовом самоубийстве...

— А ничего, что они тогда убили 918 человек? В том числе стариков, женщин и детей? — спросил Иван оппонента — Леонида Никшича, начальника одного из отделов предприятия, сотрудники которого отмечали профессиональный праздник.

— Ну, тогда это было оправдано, — с апломбом ответил тот. — Они же хотели эмигрировать в СССР, а этого нельзя было допустить.

— То есть свобода эмиграции — это не для всех?

— Ты не понимаешь — это другое! Это коммуняки...

— Значит, на коммунистов не распространяются права человека? Да, они, как ты говоришь, отобрали у твоих дворянских предков особняк в Питере, обида гложет... Но ведь многие дворяне, для кого величие страны выше личной роскоши, стали служить народу после революции... Ты вот ругал красных за расстрелы в подвалах ЧК, за репрессии. А вот это как? Вторглись в чужое государство, убили почти тысячу безоружных сограждан, которые никакого заговора не затевали, просто-напросто хотели мирно переселиться в другую страну. Женщин, детей, в том числе грудных...

— Это было правильно! Не надо было заигрывать с СССР!

— Они не сразу захотели к нам уехать. Сначала их гнобили...

— Значит, было за что. Не надо было коммуняцкие идеи пропагандировать...

— Они просто хотели объединиться и покончить с нищетой для себя.

— Надо было работать нормально, чтобы не быть нищими... А то, что они сделали, это не по правилам. Вот и получили свое.

Сидевшие за столом в кафе люди внимательно вслушивались в дискуссию. Тут было несколько бывших сокурсников Смирнова, которые после окончания вуза пошли работать в космонавтику. И, соответственно, их нынешние коллеги по предприятию.

— Слушай, ты, я вот сама внучка главного парторга королёвской «фирмы». У меня в детстве было всё! — распалилась одна из присутствующих, инженер Светлана Дуповская. — И роскошная квартира с высоченными потолками, и черная «Волга», и вещи импортные. Но я ненавижу коммунизм и коммунистов!

— А за что? Они же дали тебе всё. Гораздо больше, чем другим. А ты ненавидишь... — сказал один из бывших сокурсников Ивана, Коля Чайкин.

Дуповская немного подумала и нехотя ответила:

— Ну... за их лицемерие.

— Какое лицемерие? — спросил инженер Владимир Давыдов.

— Они говорили одно, а делали другое...

Смирнов внимательно всмотрелся в веснушчатое лицо оппонентки и произнес:

— А я знаю истинную причину твоей ненависти. Хочешь, скажу? Ты коммунистов ненавидишь не за лицемерие, а за потолок. Да, за потолок. За то, что при коммунистах он хоть и высокий, как у тебя... при твоем деде-парторге, но он всё же есть. Ты думаешь, что раз твой предок таков, что смог стать высоким начальником, то при капитализме он достиг бы гораздо большего, в десятки раз? Так ведь? Ты думаешь, что при капитализме ты с твоим фамильным потенциалом стала бы госпожой, владелицей виллы, не нужно было бы впахивать на инженерной должности? Вышла бы замуж за какого-нибудь богача под стать твоей семье в том вымышленном мире? Так надо об этом прямо говорить...

Дуповская вспыхнула и заорала — так, что за соседними столиками перестали говорить и с любопытством уставились:

— Да ты... коммуняка... Вы все жалкие, и ты тоже... Сначала я, как только тебя увидела, даже пожалела, как собачку какую-то... Вы неприспособленные для жизни, а обвиняете в своей неустроенности других, норовите общество переделать, заставить людей жить в каком-то равенстве! А теперь скажу — я ненавижу тебя! И всех вас, коммуняк, ненавижу! Ты мразь! И все вы — мрази!

— Всё, всё! Хорош! — поднялся Давыдов.

— Да, действительно, что это вы тут... — сказал его коллега Демьян Паршин. — Праздновать надо, а не ругаться.

— Понимаете, товарищи, то, что произошло сорок два года назад в этот же день, представляет собой серьезный «скелет в шкафу» современного капитализма, — сказал Иван. — С одной стороны, официально утверждается, что это было массовое ритуальное самоубийство. А, с другой стороны, это как бы неофициальный посыл всем — там красная линия, и если пойти в эту запретную зону, и если такое объединение станет успешным, то его без излишних дискуссий уничтожат извне. Вместе с людьми, физически. Даже если они не будут протестовать, устраивать забастовки, готовить заговоры и революции.