Игорь Герасимов – Чаша отравы (страница 110)

Тем временем Могильному становилось всё хуже и хуже. Полностью пропал аппетит. В туалет он еле вставал, добирался туда чуть ли не ползком.

Днем пришел врач, плотно упакованный в противоинфекционный балахон.

Послушал легкие, померил температуру и сатурацию.

— Сорок и три... Восемьдесят четыре... Надо в стационар. Сейчас оформлю вызов.

Могильный уже понял, что просто так не отделается. Воздуха явно не хватало — он тяжело дышал, открыв широко рот. Мысли путались.

Еле-еле подполковник собрал в пакет наиболее необходимые в госпитале вещи. Взял паспорт, удостоверение, деньги.

Приехала бригада. Могильный кое-как оделся и, опираясь на санитаров, проковылял сначала на лестничную площадку, потом в лифт, потом из подъезда к стоящей во дворе машине скорой помощи. Состояние его ухудшалось с каждой минутой...

Офицер, в «послужном списке» которого было бесчисленное множество эпизодов пыток и «Устранений» противников режима, скоропостижно скончался в инфекционном отделении ведомственного госпиталя в тот же день, не дожив до полуночи нескольких минут. Не помогли ни сильнодействующие лекарства, ни высокопоточная оксигенация, ни ИВЛ. При вскрытии оказалось, что легочные альвеолы сплошь поражены тромбозом — как говорится, «в труху».

С одной стороны, такое молниеносное течение болезни было не слишком типичным — но, с другой стороны, как известно, ковид проявляется у каждого по-своему, достаточно разнообразно, в зависимости от индивидуальных особенностей организма...

Ни родителей, ни жены, ни детей у Могильного не осталось. Только младшая сестра из Тамбова, которой неожиданно свалился «джек-пот» в виде трехкомнатной квартиры близ МГУ, коттеджа в Долгопрудном, «двушки» в сочинской новостройке у моря, апартаментов в Болгарии, трехлетнего «гелендвагена» и увесистого банковского депозита. Небогатой женщине, в одиночку растившей мальчиков-близнецов, всё это было кстати.

— Нет... Не просто страна. И даже не просто эпоха... Описывать это обычными человеческими словами — всё равно, что мерить простой линейкой ту манящую необъятную высь, где ни в чем и ни для кого нет никаких преград. Самый первый взлет, самый первый старт туда, в это новое измерение, прорвал окутывавшую мир пелену. И, отринув вековечную темень, сквозь этот просвет пробился ослепительно яркий луч зарницы грядущего — казалось, такого близкого, что достаточно просто протянуть руку. И земным отблеском этого невыразимого звездного сияния стало всё то, что удалось найти и открыть, сотворить и взрастить, выстрадать и отстоять за столь ничтожно малый по историческим меркам, но столь неизмеримо много вместивший в себя семидесятилетний срок...

Вечером четверо заключённых сидели тихо в углу и смотрели на смартфоне только что выложенный в интернет, к очередной годовщине Октябрьской революции, любительский фильм-размышление об исторической миссии того государства, где все они родились. Наткнулся Иван на это произведение совершенно случайно — его не было в «мейнстримных» левых каналах, не пиарили его и лидеры общественного мнения...

Два с лишним часа, которые занял просмотр фильма, пролетели незаметно.

— Советские люди единственные за многие тысячелетия практически попытались построить совершенно другой мир, причем в масштабах всей земной цивилизации. Пока у них этого не получилось. Но их опыт пригодится в следующий раз. Советский Союз раз и навсегда объявил человечеству, что у него есть альтернативный путь развития. И этого уже никогда не вычеркнуть из истории. Утверждать, что общество, основанное на более совершенных принципах, нежизнеспособно, поскольку СССР развалился, — это то же самое, что утверждать, что если самый первый самолет пролетел немного и упал, то значит, и авиация невозможна. Претерпевая такие падения, накапливая энергию и напрягая усилия для новых взлетов, человеческое общество сквозь тернии восходит на новые рубежи. Опираясь на минувший исторический опыт и творя на научной основе будущее для всех, по этому пути к новым звездным высотам пойдут новые люди — либо мы, либо наши более или менее далекие потомки. Это поколение — поколение новых советских людей — грядет неизбежно. Благодаря им невозможное станет возможным. Их усилиями, их жертвами, их дерзаниями возродится наша свобода.

Автор завершил повествование, и пошли титры.

— Неплохо, говорю как журналист, — сказал Дашкевич. — Как я понимаю по титрам, автор всё это сделал один? И текст, и монтаж? Да, труд, достойный уважения. А кто это, кстати?.. Нет, мне его имя и фамилия ни о чем не говорят. А тебе, Вань?

— И мне тоже. В левом движении, во всяком случае, он неизвестен, по крайней мере, широко... Может, даже псевдоним... Да, это не Стёпин, не Худой, поэтому фильм так и останется малоизвестным, и тысячу просмотров за год, скорее всего, не наберет... Но сделан искренне, берет за душу...

— А почему его не будут смотреть? — поинтересовался Игнатенко.

— Я называю это «закон Вавилова». Был такой малоизвестный в свое время советский композитор Владимир Вавилов. Более того, о том, что он композитор, узнали только после его смерти. Самое знаменитое его произведение — песня «Город золотой». Все ее слышали хотя бы раз... Если только Рахим... А, ты тоже... Ну, тем более... На мелодию, которая первоначально была опубликована Вавиловым как принадлежащая средневековому композитору Франческо да Милано, поэт Анри Волохонский, не зная пока этих авторских тонкостей, написал стих, имея в виду, очевидно, библейский рай, небесный Иерусалим или что-то в этом роде... Сие обрело, как мы видим, огромную популярность. А почему? Догадайтесь-ка...

— Ну, так было подписано именем реального известного композитора, классика, да еще и из тогдашнего центра цивилизации и культуры... — сказал Денис. — Я так думаю.

— Абсолютно правильно думаешь. Вавилов был самоучкой и публиковал свои весьма талантливые произведения, приписывая их различным известным авторам, и нашим, и не нашим. Исполнял их на концертах — представляя точно так же. И в этом, наверное, был смысл — если бы честно сказал, что это его композиции, то восприняли бы кисло. А тут — такие имена, такие страны, такие эпохи. Время-то было уже позднесоветское...

— В смысле... — не понял Дашкевич.

— Как бы это объяснить... Ну, по мере развития советского социализма можно заметить, что общество всё дальше отходило от революционной, новаторской культуры и эстетики — напротив, получая всё усиливающееся удовольствие от всего, что связано со стариной, на самом деле олицетворяющей классовое общество. Неприкрытый интерес к монархическим порядкам и вообще имперскому антуражу. В Эрмитаже, он же Зимний дворец, было такое большое панно, по сути, уникальная карта — Советский Союз с его просторами, прорывами, достижениями. Так его еще даже до перестройки убрали, заменили на традиционную, царскую композицию — мол, всё должно быть в едином стиле. Культурные авторитеты, соответственно, остались только те, что жили в прошлом. Наши, не наши — неважно. И отнюдь не, скажем, дореволюционные прогрессивные деятели, сочувствовавшие народу.

— Хм... — сказал Игнатенко. — А почему?

— Диалектика. Советский народ действительно обрел полные хозяйские права и собственность. И решил, что ко всему лучшему в сфере культуры, что создано было в интересах тех, прежних, хозяев, оно таким же образом сопричастно. Причем сопричастно не так, чтобы получать эстетическое удовольствие, а именно с принятием ценностей и авторитетов тех эпох. Люди были тогда еще убеждены, что блага, имеющиеся у них, никто уже не отнимет. Но неумолимая история преподнесла им жестокий урок. А именно — принимая ту этику, эстетику и ценности, невольно принимаешь и то, что классовое разделение, разделение на господ и рабов — это норма. Так-то вот. С этим шутки плохи.

— Ясно... — протянул Рахим.

— Так вот, возвращаясь к Вавилову. Сам, может, такого и не планируя, своим «плагиатом наоборот» он осуществил удивительно красивый, блестящий социальный эксперимент. Очень знаковый и заставляющий сильно задуматься. Дочь композитора позже говорила, что отец понимал: пластинки какого-то Вавилова никто не издаст, музыку его не будут воспринимать всерьез, потому что он неизвестен. А ему нужно было, чтобы творчество его дошло до аудитории, даже если истинное авторство не указывается. На пластинке с музыкой якобы эпохи Возрождения его имя, конечно же, стояло, но как аранжировщика, исполнителя. Пластинка стала дико популярной... Ну, в общем, ясно. И какой вывод? Ну-ка...

— Я, кажется, понял... — произнес Гена. — Неважно, какое содержание. Неважно, насколько талантливо и дельно сделано. А важно лишь, кто это транслирует. Насколько авторитетный, раскрученный, кто за ним стоит. Покажет такой «лидер общественного мнения» на камеру средний палец, и больше ничего, или твитнет загадочное слово — соберет сотни тысяч лайков, десятки тысяч комментариев. А сделает кто-то неизвестный что-то очень интересное, правильное и хорошее — так его даже многие ближайшие друзья и соратники проигнорируют. Потому что ориентируются всегда на лидеров мнений — стремятся быть в курсе, что именно их устами транслируют влиятельные силы, какая повестка формируется. И стремятся смотреть даже откровенное дерьмо, лишь бы не пропустить вовлечение в эту повестку, общую для масс. То есть смысл не имеет значения, имеет значение лишь то, от кого исходит тот или иной продукт.