Игорь Гарин – Закат христианства и торжество Христа (страница 80)
Кстати, не могу удержаться здесь от цитирования Л. Н. Толстого, сказавшего о христианстве следующее:
Учение Христа является для меня только одним из прекрасных религиозных учений, которые мы унаследовали от древних египтян, евреев, индусов, китайцев, греков. Два великие принципа Иисуса: любовь к Богу, то есть к абсолютному совершенству, и любовь к ближнему, то есть ко всем людям без различия, проповедовалась всеми мудрецами мира: Кришной, Буддой, Лао Цзы, Конфуцием, Сократом, Платоном, Эпиктетом, Марком Аврелием, а из новейших — Руссо, Паскалем, Кантом, Эмерсоном, Чаннигом и многими другими. Истина нравственная и религиозная всегда и везде одна и та же. Я не чувствую никакого предпочтения к христианству.
Русская монархия и русский коммунизм воспринимали церковь как инструмент господства, одно из средств поддержки власти и империи. Когда патриарх Филарет поставил на престол своего сына Михаила Романова, тот еще как-то прислушивался к отцу, но следующий царь уже не хотел слушать критику патриарха Никона. Впрочем, в услужении русских государей православие находилось всегда — вот уже тысячу лет…
Русская «симфония» церкви и власти имела негативные национальные особенности: татарские «прививки», кровавая междоусобица князей, бесконечный поток царского насилия, рельефно изображенный А. Тарковским («Андрей Рублев») и П. Лунгиным («Царь»), малограмотное духовенство, обираемое епископами, примитивное обрядоверие, десятилетняя смута во времена игумена Пимена, эсхатологические настроения XIV–XV вв., азиатская грубость сильвестровского «Домостроя» с его бесконечными ритуальными побоями и связыванием всех сторон жизни. По словам историка, «под благочестивой внешностью обнаруживалась азиатская грубость нравов».
Всё это на фоне непрерывного избиения или изгнания клира князьями и царями — изгнание Андреем Боголюбским Нестора (1157), Святославом Черниговским — Антония Грека (1168), Дмитрием Донским — митрополитов Киприана и Пимена, Василием III — митрополита Варлаама, Алексеем Михайловичем — патриарха Никона, Петром I — патриарха Адриана. Обличение князей церковниками часто кончалось пытками и убийствами непокорных: брат Мономаха Ростислав собственноручно заколол монаха Григория, князь Святополк подверг изуверским пыткам печерского игумена Иоанна, все тот же Дмитрий Донской заключил в тюрьму епископа Дионисия, Федор Иоаннович заточил митрополита Дионисия, Иван III надругался над мощами преподобного Варлаама, Иван Грозный приказал убить митрополита Филиппа (1569). Неудивительно, что преемникам Филиппа Кириллу и Антонию только и оставалось быть молчаливыми свидетелями безумств Грозного. Во времена княжеских междоусобиц и удельного хаоса епископы вынуждены были вести бродячую жизнь, так что их «кафедрами» стали поля и леса Руси.
Многие уродства так называемого константиновского периода ранней христианской церкви дожили в России до наших дней… Веками связанное с государственной властью высшее духовенство не хотело расставаться ни с властью, ни с «корытом»…
Все талантливые иерархи убирались либо отправлялись в далекую провинцию. Только те, кто с крестом в руке благословляли крепостное право и величали монархию, — вот те и оставались на месте. Духовенство, иерархия были глубоко дискредитированы в глазах общества образованного (отец А. Мень).
Я много писал о «византизме» русской церкви — главным образом о пагубной «симфонии» государства и церкви. Родовой травмой православия был византизм, его генетическими дефектами — прислужничество духовенства, разъедающее двуличие и удушающая ложь псевдоединения государства и клира, восходящие к эпохам Константина и Юстиниана.
П. Чаадаев имел все основания утверждать, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист и что Византия была достойна презрения. На самом деле вероломство, жестокость и лицемерие христианской Византии были столь чудовищны, что Георгий Федотов, наверное, имел основания говорить, что, переносясь из Византии в мир ислама, начинаешь дышать более чистым воздухом.
Достаточно напомнить, что из девяти десятков христианских царей Византии половина были свергнуты или убиты, что православные патриархи не раз и не два убегали, не забыв прихватить с собой казну, что утопающая в роскоши Византия фактически бросила западную часть христианской империи под ордами лангобардов, что византийские басилевсы предпочитали союзы с султанами, а не с братьями по вере — я уж не говорю о полном разложении духа, постигшем христианскую Византию, озабоченную богомерзостью и наживой.
Настоящая трагедия Византийской церкви не в произволе царей, не в грехах и падениях — она прежде всего в том, что настоящим «сокровищем», безраздельно заполнившим ее сердце, стала сама Империя. Не насилие победило церковь, а соблазн «плоти и крови», земной мечтой, земной любовью завороживший церковное сознание (отец А. Шмеман).
Византизм русской церкви полностью раскрылся во времена Ивана Грозного, ощущавшего себя русским Богом и вершившего Страшный суд жуткого человекобога-антихриста. На примере русских царей мы можем убедиться в том, как светлое учение о любви и свободе превращалось в мрачную и бесчеловечную идеологию, позже доведенную до апокалипсиса большевиками и чекистами.
«Византийская матрица», которую унаследовало русское православие, проглядывает во всем — пыточных камерах Малюты Скуратова, сплошь увешанных иконами, наглядных знаках шествия Великого инквизитора XXI века, ксенофобском фильме Тихона (Шевкунова) «Гибель империи. Византийский урок», православных ярмарках с торгующими на них схимниками, митрополитах, управляющих безакцизными вагонами с сигаретами и вином, гламурных православных журналах да и во всем православном бомонде, представленном в эстетике предшествующих эпох от Грозного и Сталина до нашего времени. Это церковь без Христа — роскошное буйство средневековых форм при полном отсутствии адекватного содержания. Именно Россия дала миру страшный урок тоталитарных идеологий, выросших на фундаменте великих религий, — это ли не суть времени, в которое мы живем?..
Ярким свидетельством темноты воспеваемого
Русский церковный обскурантизм сделал «семинарщину» одиозным словом, а церковь — казенным домом. Церковная духовность XVII–XIX вв. почти полностью исчерпывается несколькими именами «стяжателей благодати»: Серафим Саровский (1759–1782), Тихон Задонский (1724–1782), митрополит Филарет (1782–1867), богослов В. И. Несмелов (1863–1937).
В России лучшие религиозные философы и писатели всегда запрещались к публикованию: Чаадаев, Хомяков, Леонтьев, Владимир Соловьев, Толстой, Флоренский — все были так или иначе «отлучены», а уже в наши дни с отцом Александром Менем разделались совсем по-ленински — топором…
Вот такая церковь, которую, надо сказать, вовсе не злорадно, изобразил Перов на своих картинах, потому что он был все-таки православным человеком, он изображал это, потому что ему тошно было на это смотреть, — такая церковь не могла ни свидетельствовать, ни по-настоящему проповедовать.
В романе «Воскресение», имея в виду современную церковь, Лев Николаевич Толстой пророчески писал: «И никому из присутствующих… не приходило в голову, что Иисус запретил именно всё то, что делалось здесь; запретил не только бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование над хлебом и вином, но самым определенным образом… запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу…» Писал пророчески, потому что до боли современно — будто бы о нынешней гундяевской РПЦ.
Долгое время в русской церкви проповедь дозволялась только высшим иерархам, священникам она была просто запрещена. Да и жили последние в таком бедственном, убогом состоянии, что мало чем отличались от русских крепостных — читайте «Соборян» Николая Лескова.
Еще Владимир Соловьев доказывал, что насильственное православие — это худший враг русской церкви. А ведь таковым оно было на протяжении веков — невежественным, грубым, беспощадным, внушавшим народу безропотность и страх. Грандиозный рост сектантства на Руси не только символизировал народную реакцию на такую церковь, но грозил ее уничтожить. Не подоспей вовремя советская власть…
Грозный призрак стоял перед Россией — всей стране стать сектантской. В известном романе Андрея Белого «Серебряный голубь» это представлено как бы символически: интеллигент, который ищет правду, и вот он попадает к сектантам; а перед этим дана картина провинциальной церкви — священник мух ловит; в общем, одно вытекает из другого.