Игорь Гарин – Закат христианства и торжество Христа (страница 52)

Я обращаю внимание на хорошо известный из истории факт раздробленности и внутренних противоречий (даже раздоров) большинства ранних христианских общин. Это относится и к общинам, организованным первыми последователями Иисуса. Например, так называемая Иоаннова община раскололась надвое из-за внутреннего расхождения во взглядах на христологию: одна часть (т. н. раскольники) образовала секты докетов, монтанистов и гностиков[185], другая (апостольские христиане или ортодоксы) активно занялась организацией институциональной церкви. Последние охотно смягчали свои христологические убеждения, дабы соответствовать доктринам возникающей церковной иерархии. Неудивительно, что раскольники, то есть большинство Иоанновой общины, были отнесены институциональной церковью к «еретикам». Естественно, при редактировании евангелий их окончательная редакция представляла собой работу редактора, принадлежавшего к группе теологов, вошедшей в институциональную церковь.

Некая консолидация разрозненных христианских сект наметилась лишь ко второй половине II в., когда впервые возникла сплоченная организация с епископатом во главе и началась тщательная работа над каноническими текстами. К этому времени уже проявились консервативные тенденции христианства, особенно отчетливо проступающие в сочинениях Иринея Лионского, прославляющего существующий порядок вещей как созданный Богом. Именно благодаря такой тенденции по мере развития христианства Иисус-человек все больше превращался в божество, призванное не только спасать, но грозить и карать.

М. А. Таубе считал, что учение Христа могло оказаться «неудобным» для «средних» его последователей, о которых так образно сказано: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, но не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Учение Христа настолько опережало свое время, что мало подходило для большинства первохристиан, и реальная жизнь окруженного язычниками христианского общества неудержимо влекла его к ряду компромиссов с языческим миром… Эта «мораль компромисса» заставляла забывать многие и многие важнейшие стороны учения Иисуса.

Между прочим, в прибавление к тексту «Евангелия от Матфея» (7, 21–23) в «Секунда Клементис» приведено: «Ибо даже если бы вы были собраны со мною на лоне Моем, а заповедей моих не исполняли, то Я отвергну вас и скажу вам: отойдите от Меня. Я не знаю вас, откуда вы, делатели беззакония». Так Лоно, или, как поясняют, церковь еще не есть безусловный авторитет. Лишь понимающий и исполняющий Завет Христов может быть судьей…

Непростительно, что наши духовные наставники не допускают существование других Провозвестников Божественного Откровения, кроме Христа. Но сам Христос указывал, что многие язычники, как называли тогда всех инаковерующих, будут ближе к Царствию Небесному, нежели говорящие Ему: «Господи, Господи! Не от Твоего ли Имени мы пророчествовали?»

Во II в. были созданы несколько апокрифов, получивших название «Евангелий детства», якобы воссоздающих детство и юность Иисуса. Авторство одного из них приписывается Фоме, хотя здесь речь идет только о тезке ученика Иисуса. Мне эти исторические документы не представляются заслуживающими внимания, поскольку они преследовали чисто идеологическую цель — сделать образ Иисуса мифическим, легендарным, я бы сказал — языческим, гераклическим[186].

В «Евангелиях детства» Иисусу-ребенку приписывается сверхъестественная сила — он творит многочисленные чудеса в возрасте от пяти до двенадцати лет. При этом, как и большинство сусальных агиографий, эти апокрифы полностью лишены божественного вдохновения: здесь много чудес, но абсолютный дефицит святости — вульгарность, беспощадность, жестокость… Здесь нет и следа образа Иисуса, представленного в новозаветных евангелиях, где он «возрастал и укреплялся духом, исполняясь премудрости». Вместо этого автор — сознательно или бессознательно — вселяет в сердца людей страх и неуверенность, от которых стремился освободить своих единомышленников исторический Иисус. Человеческие черты Христа здесь полностью исчезают, а историческая реальность заменяется болезненными фантазиями неведомых авторов, так и не преодолевших в себе сознание язычников. Великий пророк, человек, на тысячелетия упредивший свою эпоху, превращен в своенравное, капризное и жестокое божество, знакомое неофитам по языческим мифам. Невозможно себе представить, чтобы мстительный божок, став взрослым, добровольно пошел на мученическую смерть ради спасения человечества.

Здесь дело даже не в том, что для авторов «Евангелий детства» образ Иисуса все больше терял человеческие черты, обретая божественные, но в том, что к моменту их создания идеи Христа растворились в привычном варварском сознании первых веков Новой эры. «Евангелия детства» весьма далеки как от духа Христа, так и от реальных условий жизни в Палестине: греческие и языческие мотивы здесь доминируют над еврейскими.

Большое место в «Евангелиях детства» занимают наказания противников Иисуса: умер мальчик, который толкнул его, ослепли люди, которые жаловались на него Иосифу, учитель, который осмелился поднять на него руку, упал замертво… Примитивный автор старается внушить читателю, что Иисус — всемогущее и грозное, даже жестокое божество. Авторам «Евангелий детства» невдомек, что акты жестокости и своеволия, свершенные Иисусом-ребенком, несовместимы с человеком, провозгласившим: «…Иго Мое — благо, и бремя Мое легко» (Мф. 11:30), со спасителем и целителем, о котором в «Деяниях апостолов» сказано: «И он ходил, благотворя и исцеляя всех…»

Здесь, пожалуй, важен лишь уровень сознания и духовное состояние людей той эпохи, не способных усвоить подлинные уроки Христа. Автор даже не ощущает контраста вымышленных версий, скажем, с «Евангелием от Луки»: когда Иисуса не приняли жители селения самаритян, разгневанные ученики предложили ему призвать на это селение «небесный огонь», но Иисус запретил им: «Ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать» (Лк. 9:53–56). Даже место, заимствованное автором из «Евангелия от Луки», здесь искажено: 12-летний Иисус уже не просто сидит среди учителей, а заставляет замолкнуть еврейских мудрецов и поучает собравшихся в храме «учителей народа и старейшин»…

Отмечу, что в христианской литературе тема наказания, кары Господней стала явственно усиливаться по мере укрепления церкви (II–IV вв.). Быстро забывая основополагающие идеи Учителя о любви и прощении, неофиты вернулись к ветхозаветному уровню сознания. Например, в «Апокалипсисе Петра» дается подробное описание ада с перечнем всех проступков и грехов, за которые полагались наказания, а в более позднем «Евангелии Никодима» описано сошествии Христа в ад, где он схватил Сатану и приказал заковать его в цепи. Как и в «Евангелиях детства», Иисус предстает здесь фигурой совершенно фантастической: главное место занимают не его речи, а самые невероятные чудеса. Популярность указанных произведений[187] в раннем Средневековье легко объяснима: нарисованный образ Иисуса близок к привычным фольклорным мотивам с их надеждами на чудо в повседневной жизни, еще — к языческой вере в беспредельное могущество Бога, карающего и милующего по своему произволу.

Я подробнее остановился на «Евангелиях детства» и раннехристианской литературе только для того, чтобы нагляднее отразить уровень сознания неофитов, подменяющих новое сознание Иисуса Христа языческим своеволием и бесовством.

Об отклонении от монотеизма свидетельствует также то, что для первых христиан языческие божества были реально существующими враждебными духами или бесами, о чем можно прочитать в Первом послании Павла к коринфянам, где говорится, что нельзя находиться в общении с бесами и приносить им жертвы. На надгробиях того времени подчас сочеталась языческая и христианская символика. Живучие традиционные верования привносили в христианство многие элементы языческих представлений, наивно объединяя черты местных божеств с образом христианского Бога.

Уже на ранней стадии развития христианства консервативный клир начал преследования свободомыслящих правдоискателей-гностиков и иных «еретиков» «ради сохранения единства и верности догматам» — это не из области конспирологии, как считает преподобный Дональд Синьор[188], но из области современных версий истории, о которых церковь и слушать не хочет.

Чтобы умалить значение гностических евангелий, церковь сознательно фальсифицировала их возраст, объявив о том, что они датируются чуть ли не IV и V веками, в отличие от канонических, созданных в I веке. Современные исследования полностью это опровергают, поскольку ссылки на эти источники мы часто обнаруживаем у христианских авторов II–III вв.

Ириней Лионский антигностическим трактатом «Против ересей» положил начало саморазрушительной тенденции церковной борьбы с инакомыслием: вместо углубления и одухотворения христианства — борьба с лучшими людьми, пронизывающая всю историю христианской церкви. Учение Иринея Лионского коротко сводится к единству и единодушию церкви в борьбе с любыми отклонениями от «нормы»: монолитная церковь — это единые уста, глаголящие Истину. «Где церковь, там Дух Божий, там вся благодать и Дух есть Истина». Казалось бы, это важно для единства, но разрушительно для развития. Для меня это основополагающий принцип тоталитарного мышления: где власть (пусть даже духовная) — там истина, кто не с нами, тот против нас… Увы, именно этот разрушительный тоталитарный принцип со временем стал основополагающим в деятельности церкви.