Игорь Гарин – Закат христианства и торжество Христа (страница 27)
Он, который так хорошо чувствовал себя на берегу своего очаровательного маленького озера, стеснялся, чувствовал себя не в духе лицом к лицу с этими педантами. Его постоянные речи о самом себе становились скучны. Он должен был стать крючкотвором, юристом, экзегетом, богословом. Его речи, полные очарования, сделались громкими фразами спорщика, нескончаемыми схоластическими словопрениями. Его гармонический гений притуплялся о бессмысленную аргументацию по поводу Закона и пророков, где хотелось бы порой не видеть его в положении нападающего. С оскорбляющей нас уступчивостью он дает бестактным противникам подвергать себя лукавому экзамену. В общем, он с большой тонкостью разрешал те затруднительные положения, в которые его ставили. Но так или иначе его втягивали в опасные дискуссии и заставляли произносить опасные речи[99].
Ярким примером мудрости Иисуса в неконтролируемых обстоятельствах провокаций является известный эпизод, в котором фарисеи пытались склонить его на непривычную почву политики и скомпрометировать участием в партии Иуды Гавлонита. Надо было обладать глубокой проницательностью и острым чувством грозящей опасности, чтобы не позволить втянуть себя в провокацию против существующей власти. Когда иродиане под прикрытием религиозного рвения и лести задали Иисусу в Иерусалиме провокационный вопрос, позволительно ли подать кесарю или нет — в расчете на ответ, который позволил бы передать Учителя в руки властей, — последовал удивительный и мудрый ответ, совершенно неожиданный для вопрошавших: «Отдайте кесарево кесарю и Божие Богу». Это глубочайшее изречение не только не компрометировало Христа в глазах власти, но, полное мудрости и чудесной справедливости, легло в основу последующего разделения светской и духовной властей, создав основу для истинного либерализма и грядущей культуры.
Тем не менее, судьба Иисуса в Иерусалиме была предрешена. В сущности, главное обвинение первосвященников, сторонников Анны (Ханаана) и Каиафы, против Христа имело основание, если буквально понимать его слова: «Я разрушу храм сей рукотворный и через три дня воздвигну другой нерукотворный»[100]. Речь здесь шла, естественно, не о великом святотатстве, наказуемом еврейским законом, — физическом разрушении великой святыни, а о реформации закосневшего учения, замены его новым «нерукотворным» храмом — учением Иисуса[101]. По принятым установлениям, всякий человек, провозглашавший новое учение в религии, считался преступником и должен был бит каменьями без всякого суда. Тем не менее разрушение храма предсказывали многие пророки до Христа. По свидетельству Иосифа Флавия («Иудейская война», VI, 5, 2) некий Иисус Бен-Ханан ходил по Иерусалиму, предрекая гибель городу и храму. Ессеи верили — об этом свидетельствуют тексты Кумрана, — что на месте прежнего будет воздвигнут новый храм. Так что, по существу, Иисус только повторял сказанное другими пророками.
Но опасная фраза была произнесена, и было делом техники повернуть ее против сказавшего — именно эти слова легли в основу обвинения Иисуса в богохульстве и посягательстве на религию Моисея. Хотя движение Иисуса было исключительно духовным и враги сознавали это, их ненависть была слишком велика и сделала свое черное дело, погубившее Христа[102]. Можно вслед за Ф. Рефуле назвать Иисуса — Тем, Кто пришел из иного мира[103], лучше сказать — из будущего.
Как провидец, Христос не только отдавал себе отчет в грозящих ему опасностях, но предсказал друзьям и собственноручно подготовил свою скорую кончину. Он понимал как то, что должен умереть, так и то, что его смерть «спасет мир» — откроет его для жизни духовной. В самый тяжкий период своей жизни он вел себя не как Бог, но как человек, ощущавший Бога в себе и покорившийся своей судьбе и предназначению. В этом свете понятно его поведение во время Тайной вечери и в Гефсиманском саду, где, покинув друзей, он пал ниц на землю и долго молился в предчувствии страшного конца.
На мгновение проснулась в нем человеческая природа. Быть может, он усомнился в своем деле. Страх и сомнение овладели им и вызвали состояние слабости, которое хуже самой смерти… Вся его внутренняя борьба осталась, очевидно, тайной для его учеников. Они ничего не понимали в этом и дополняли своими наивными предположениями то, что было для них загадкой в душе учителя. Несомненно только то, что его божественная сущность (Бог в нем) скоро одержала в нем верх. Он мог еще избежать смерти, но не хотел. Его увлекла любовь к своему делу. Он решил испить чашу до конца[104].
Есть основания считать смертный выбор Иисуса сознательным и искупительным, хотя и не в том смысле, который придают ему клир и церковь. У него было свое мнение, как лучше содержать «виноградник Отца» и послужить Царствию Небесному. Вот речь самого Иисуса, обращенная к грекам-прозелитам, которые приехали в Иерусалим на богомолье, речь, произнесенная незадолго до казни и в предчувствии ее. Судите сами: «Пришел час быть прославленным Сыну Человеческому. Истинно, истинно говорю вам: если зерно пшеничное, упав на землю, не умрет, оно останется одно. Если же умрет — принесет много плода». Искупительный подвиг — отказ от непонимания окружающих во имя будущей жатвы, предвидение единственной возможности, среди всеобщего отвержения, сделать жатву богатой, долговечной и плодотворной. В этом величайший пророк не ошибся…
Осознать феномен Иисуса Христа можно вчитываясь в евангелия, расшифровывая глубину символов Нового Завета, но не путем буквальной трактовки текстов, как к тому тяготеет официальное богословие. Во-первых, апостолы, прежде всего Иоанн, могли приписывать Учителю то, что сами признавали за истину — это подтверждает многовековой человеческий опыт. Кроме того, мученическая смерть Учителя делала его совершенным и безупречным в глазах учеников. Во-вторых, мы имеем дело с художественным творчеством: скажем, реальный исторический Сократ — вовсе не человек, нарисованный в диалогах Платона. В-третьих, и это, может быть, главное: мистический опыт и реальная жизнь разнятся как небо и земля, а евангелия являются исключительно плодом мистического опыта людей, приобретенного в общении с Учителем. Я уж не говорю о проблемах творчества, пристрастиях и личных вкусах авторов и о той обработке, которой подверглись евангельские тексты. Даже нынешние редакции синоптических текстов несут на себе печать личностей их авторов, скажем кристальной ясности и беспристрастности мысли апостолов Марка и Матфея, вдохновенной и рельефной яркости апостола-художника Луки и символических намеков апостола Иоанна.
Вослед Канту, Гегелю, Ренану, Штраусу и Гарнаку[105] я ставлю под сомнение божественность Иисуса Христа, но, в отличие от них, считаю его высшим образцом богочеловечности, то есть присутствия Бога в человеческой душе — качества, которым в избытке был наделен Иисус. У меня нет необходимости примирять веру с историей и мистику с физикой — с позиции просветления и откровения в самом акте экстатического слияния с Богом проявляется целостность и единство, в том числе — человека и Бога[106]. Я вполне солидарен с автором «Жизни Иисуса» в том, что скрытые в тайниках человеческого сознания проявления Божества глубоко различаются одни от других; они действительно носят тем более божественный характер, чем они грандиозней и неожиданней[107].
Я не согласен с концепцией, согласно которой Иисус — явление чудесное, единственное и неповторимое. Многие вестники, пророки и творцы религий до и после Христа признавались, что они носили Бога в своей душе и творили под Его диктовку — я уж не говорю о том, что конец жизни Иисуса во многом напоминал античную мистерию, происходящую в Египте или Греции, разве что исполненную не в подземельях Элевсина, а в реальной жизни.
Очень важная мысль: сам Иисус не приписывал себе чудес и не считал себя мессией. Говоря о себе как Сыне Божьем, Он имел в виду божественную сущность любого человека: «Я сказал:
Даже в «Евангелии от Иоанна» — единственном, где явно говорится о божественности Иисуса, есть места, где обвинения в том, что он считал себя богом или равным ему, названы клеветой со стороны евреев (Ин. 5:18 и далее; 10:33 и далее). В этом евангелии Иисус открыто заявляет, что он ниже Отца, что ему открыто далеко не всё и что от Бога его отделяет целая бездна. Да, он сын Божий, но ведь и все люди дети Господа или могут стать таковыми. Все люди должны называть Бога своим отцом. В иудаизме Сыном Божиим было принято именовать и саму страну, и царя, и Мессию. Кроме того, надо иметь в виду, что в семитских наречиях и в Ветхом Завете слово «сын» употребляется в очень широком смысле, и что согласно иудаизму, вся Вселенная проникнута единым духом: дух человека — всегда частица духа Божьего. Что до Иисуса, то в глазах уверовавших в него он был «святым Божиим», Наставником, Пророком, Избавителем, Машиахом, и о тайне Воплощения открыто заговорил лишь незадолго до мученической смерти, но и тогда даже ближайшие ученики долго не могли осмыслить ее.