Игорь Гарин – Проклятые поэты (страница 88)
«А! жалкий пес, если бы я предложил тебе сверток с нечистотами, ты с наслаждением стал бы его нюхать и, быть может, сожрал бы его. И этим, недостойный спутник моей грустной жизни, ты похож на публику, которой надо предлагать не тонкие благоухания, раздражающие ее, а тщательно подобранные нечистоты».
В «Собаке и флаконе» – едкая ирония по отношению ко вкусам публики, воспитанной на лицемерно добродетельных сентиментальных романах и фальшивой, напыщенной литературе в духе Эжена Сю. Искусство – не только развлечение, но труд, работа. Оно учит мыслить, формирует аристократический дух. Символы, многозначность, недосказанность – способы приглашения к сотворчеству.
В «Стихотворениях в прозе» воплощено бодлеровское понимание прекрасного как таинственного, будящего мысль, шокирующего, дерзкого. Хотя по сравнению с «Цветами Зла» прозаические миниатюры приглушеннее, мягче, и здесь постоянно присутствует конфликт, острое чувство проблематичности человеческого существования, контраста поэзии и жизни, «супа и облаков»…
Суп и облака
Моя маленькая дурочка, моя милая возлюбленная подавала мне обед, а я созерцал в открытое окно столовой плавучие замки, которые Бог сооружает из паров, – эти волшебные строения из неосязаемого. И я говорил себе, созерцая: «Все эти прозрачные видения почти так же прекрасны, как глаза моей прекрасной возлюбленной, милого маленького чудовища с зелеными глазами».
Но вдруг я получил яростный удар кулаком в спину и услышал хриплый и чарующий голос, истерический и словно осипший от водки, голос моей милой маленькой возлюбленной: «Скоро ли вы приметесь за суп, грязная скотина… торговец облаками?»
Амбивалентность чувств поэта к женщине находит свое отражение и в этой книге: жизнь сложна, парадоксальна; тот же человек, который низвергает куртуазную любовь, отводит немало страниц прославлению женщины:
Доротея, сильная и гордая, как солнце, шествует по пустынной улице, единственно живая в этот час под необъятной лазурью, образуя на фоне света блестящее черное пятно.
Она подвигается, изнеженно покачивая стан, такой тонкий, на широких бедрах. Ее плотно облегающее платье светлого розового шелка резко выступает на мраке ее кожи и четко обрисовывает ее длинную талию, ее выгнутую спину и остроконечную грудь.
Красный зонтик, просеивая лучи, отбрасывает на ее темное лицо кровавые румяна своих отсветов.
Огромная тяжесть ее почти синих волос оттягивает назад ее изящную голову и придает ей какой-то торжествующий и ленивый вид. Тяжелые подвески чуть слышно лепечут на ее крошечных ушах.
По временам ветер с моря откидывает край ее развевающейся юбки и обнажает ее лоснящуюся блистательную ногу, а ее ступня, подобная ступням мраморных богинь, заточаемых Европою в своих музеях, оставляет свой точный отпечаток на тонком песке. Потому что Доротея такая невероятная кокетка, что страсть вызывать восхищение берет в ней верх над гордостью вольноотпущенницы, и она ходит босая, хотя и свободна.
Так выступает она, гармонически, жизнерадостная и улыбающаяся широкой улыбкой, словно видя где-то далеко в пространстве зеркало, отражающее ее поступь и ее красоту.
И. Карабутенко:
Ассоциация образа любимой со всем лучшим, что есть на земле, возвеличение ее красоты чуть ли не до космических пределов – большая честь для существа, еще недавно столь презираемого. Иногда, стремясь создать наиболее магический, наиболее притягательный образ, Бодлер выходит за грани реального. Героиня стихотворения в прозе «Желание изображать», по словам поэта, «прекрасна и более чем прекрасна: она изумительна. В ней преобладает чернота, и все, что она внушает, ночное и глубокое. Ее глаза – две пещеры, где расплывчато мерцает тайна, а ее взгляд сверкает, как молния: это вспышка во мраке. Я сравнил бы ее с черным солнцем, если бы можно было представить черное светило, проливающее свет и счастье… Есть женщины, которые возбуждают желание победить их, играть с ними; эта же – медленно умирать под ее взором». «Причудливо фантастичен и облик „королевы зеленоглазых людей“», возникающий в стихотворении «Благодеяния Луны». Лежа у ее ног, поэт ищет во всем ее облике «отражение страшного Божества, вещей крестной матери, кормилицы-отравительницы всех
Бодлер дает бесчисленные вариации нежного чувства; и, захваченные его настроением, ослепленные богатством образов, мы не можем согласиться с критиками, обвиняющими поэта в женоненавистничестве, и не признать справедливости слов, произнесенных Эдит Мора: «Я глубоко верю, что поэт не способен лгать в своей лирике».
С. Великовский:
Описание у Бодлера, слепок с достоверно происшедшего, вместе с тем имеет обычно неожиданный сдвиг («Фальшивая монета», «Собака и флакон»), таит в себе какую-то несообразность («Дурной стекольщик», «Избивайте нищих!»), а нередко выливается в притчевую фантасмагорию:
Под серым необъятным небом, на пыльной необозримой равнине, где ни тропинки, ни травы, ни чертополоха, ни крапивы, мне повстречалась толпа бредущих куда-то вдаль согбенных странников.
И на спине каждый тащил огромную Химеру, увесистую, словно мешок муки или угля или словно ранец римского легионера.
Но совсем не казались мертвой ношей эти чудовищные твари; совсем нет: они вцеплялись в людей мощной хваткой, всей силой упругих мышц, они вонзали в грудь своих усталых кляч два громадных когтя; их причудливые рыла нависали над человеческими головами подобно устрашающим гребням древних шлемов, которыми античные воины пугали врагов.
Я обратился к одному пилигриму, спросил, куда они идут. Он отвечал, что не знает, что это никому не известно, но, очевидно, они куда-нибудь идут, поскольку что-то заставляет их куда-то брести.
Что было странно: никто из этих пешеходов, казалось, даже не замечал чудовища, обхватившего шею, приросшего к спине; словно эта тварь была лишь частью человеческого тела. Я не заметил отчаяния на этих строгих усталых лицах; путники брели под унылым куполом неба, их ноги утопали в пыли равнины, пустынной, как небосвод; они брели с покорным выражением лица, как все обреченные на вечную надежду.
Процессия тянулась, проходила рядом со мной, тонула в дымке горизонта, там, где закругляется поверхность земли и прячется от любопытных человеческих глаз.
Сперва еще я пытался понять, что означало это таинство, но вскоре на меня навалилось тупое равнодушье, и я ощутил тяжесть, какой не ощущали эти люди, таща на спине свои Химеры.
Наряду с той или другой толикой «странного» в каждодневно-стертом, примелькавшемся, прозаический отрывок делает стихотворением в прозе его повышенная смысловая и структурная напряженность. Она достигается у Бодлера густой лирической насыщенностью внутренней атмосферы такого отрывка – доверительно исповедальной («Полмира в волосах», «Опьяняйтесь!»), желчно саркастической («В час утра», «Дары фей»), овеянной грезами («Приглашение к путешествию», «Прекрасная Доротея»), несущей в себе выстраданный вызов («Куда угодно, лишь бы прочь из этого мира»). Собственно, в совмещении вроде бы несовместимых умонастроений Бодлер и видел неповторимый уклад городского жизнечувствия, переплавившего в своем горниле крайне несхожие между собой нравы, судьбы, переживания, помыслы. В самом письме стихотворений в прозе он искал прежде всего единства чересполосицы сталкивающихся и переходящих друг в друга словесных построений – то прихотливо вьющихся, изысканных, струящихся, то взрывных, задыхающихся, то круто взмывающих вверх в увлеченном порыве, то устало опадающих в афористично оброненной житейской мудрости. Тщательная проработка и отделка сырья наблюдений, до того отталкивавшего большинство французских лириков своей неказистостью, давались Бодлеру мучительно трудно. Однако полученный результат вполне оправдал обращение к Парижу в одном из бодлеровских рукописных набросков: «Ты дал мне грязь, и я обратил ее в золото».
«Стихотворения в прозе» ждали мытарства, сравнимые с теми, что претерпели «Цветы Зла»: издатели не желали публиковать новаторскую книгу либо ставили автору невыполнимые условия. Усиливающаяся болезнь и перипетии последних лет жизни не позволили завершить книгу, которую поэт оценивал как самое значительное свое творение.
Сохранившиеся пятьдесят стихотворений в прозе вышли в свет благодаря усилиям Теодора де Банвиля и Шарля Асселино и были встречены молодыми поэтами как новое слово во французской лирике.
Из книги заметок «Мое обнаженное сердце»
Наверное, это сладостно – быть попеременно то жертвой, то палачом…
Согласиться принять награду – значит признать за государством или властителем право судить вас, прославлять и т. д.
В любых переменах кроется нечто отвратительное и вместе с тем приятное, нечто общее и с предательством, и с переездом на другую квартиру. Этого довольно, чтобы объяснить французскую революцию.
У меня нет убеждений в том смысле, как это понимают люди в нынешнем веке, потому что я лишен честолюбия.
Во мне нет основы для убеждений.
Есть в добропорядочных людях какая-то трусоватость или, верней, какая-то дряблость.
Только разбойники бывают твердо убеждены. – В чем? – Да в том, что непременно должны преуспеть. Они и преуспевают.
А с какой стати преуспевать мне, тем более что я даже и не пытался преуспеть?