Игорь Гарин – Проклятые поэты (страница 81)

Словно Богу бросал исступленный укор.

Виктор Гюго, которому посвящено это стихотворение, чутко уловил символический подтекст, написав Бодлеру:

Как всё, что Вы пишите, Ваш Лебедь – идея. Как в каждой истине, здесь есть глубина. Лебедь в пыли имеет под собой больше глубин, чем если бы он плавал в озере. Отсюда тот трепет, который ощущаешь, читая Ваши стихи.

И душа моя с вами блуждает в тумане, В рог трубит моя память, и плачет мой стих О матросах, забытых в глухом океане, О бездомных, о пленных – о многих других…

Цикл Жанны в любовной лирике «Цветов Зла» один из высших образцов поэтического воспевания плотской, земной любви. Жанна, по словам биографа, – океан, за чертою которого маячит сказочная страна идеала Бодлера, она же ОАЗИС в ядовитом Париже, причал; и сестра она, и мать, но прежде всего, конечно, женщина, плоть:

Сюда, на грудь, любимая тигрица, Чудовище в обличье красоты! Хотят мои дрожащие персты В твою густую гриву погрузиться. В твоих душистых юбках, у колен, Дай мне укрыться головой усталой И пить дыханьем, как цветок завялый, Любви моей умершей сладкий тлен.

Или:

Нега Азии томной и Африки зной, Мир далекий, отшедший, о лес благовонный, Возникает над черной твоей глубиной! Я парю, ароматом твоим опьяненный, Как другие сердца музыкальной волной! Я лечу в те края, где от зноя безмолвны Люди, полные соков, где жгут небеса; Пусть меня унесут эти косы, как волны! Я в тебе, море черное, грезами полный, Вижу длинные мачты, огни, паруса… … Вы лазурны, как свод высоко-округленный, Вы – шатер далеко протянувшейся мглы; На пушистых концах пряди с прядью сплетенной Запах муска, кокоса и жаркой смолы. В эти косы тяжелые буду я вечно Рассыпать бриллиантов сверкающих свет, Чтоб, ответив на каждый порыв быстротечный, Ты была, как оазис в степи бесконечной, Чтобы волны былого поили мой бред.

Жанна воплощала для Бодлера плотское начало жизни: с одной стороны, возможность величайшего наслаждения, с другой – ту животность, о которой он говорил с холодным презрением: «Меня всегда удивляло, как это женщинам позволяют входить в церковь. О чем им толковать с Богом?» Впрочем, это отнюдь не исключало мечты поэта о возможности идеальной любви, встречи с женщиной-другом.

Бодлеровская любовь амбивалентна: в ней одновременно присутствуют сатанинское начало и райские кущи. Между этими полюсами заключена полнота земной любви.

В любви Бодлера к женщинам, как мне представляется, присутствует и вожделение, и страсть, и кротость, и рассудочность, и игра. Любовь для поэта – приключение, эксперимент, чувственность, обожание, но и согласие на «чистое (платоническое) поклонение».

С еврейкой страшною мое лежало тело В безрадостную ночь, как возле трупа труп. Но распростертое вблизи продажных губ Печальной красоты твоей оно хотело… Я целовал бы всю тебя от нежных ног До черных локонов, твой стройный стан лаская, Чтоб ты в объятиях изведала, какая Таится страсть во мне, когда бы твой зрачок Хоть раз подернулся слезой невольной в хладных Своих глубинах, ты царица беспощадных!

Шарль Бодлер – Мари Добрен:

Мужчина говорит: «Я вас люблю», – и молит женщину, а та ему отвечает: «Полюбить вас? Никогда! Моя любовь отдана одному человеку, и горе тому, кто явится вслед за ним; кроме безразличия и презрения он не добьется от меня ничего». И вот – этот мужчина – из одного только удовольствия без конца смотреть в ваши глаза – позволяет вам говорить с ним о другом, говорить лишь о нем, воспламеняться лишь для него, думать о нем одном. Из всех этих признаний мне пришлось сделать весьма своеобразный вывод, что для меня вы отныне не та женщина, которую желаешь, но та, которую любишь за чистосердечие, за ее пыл, неискушенность, молодость, безрассудство.

Пускаясь в эти объяснения, я многое проигрываю; ведь вы были столь тверды, что мне пришлось подчиниться. Зато вы, мадам, многое выиграли: вы внушили мне чувство уважения и глубокого почтения. Так будьте же такой всегда и сохраните в душе тот пыл, который делает вас столь прекрасной и счастливой.

Умоляю вас, вернитесь, и я буду кроток и умерен в своих желаниях… Я не стану уверять вас, что во мне не будет больше любви… однако будьте покойны, вы для меня предмет поклонения, и для меня невозможно запятнать вас чем-либо.

Говоря о теме женщины у Бодлера, нельзя пройти мимо его Беатриче – пусть не девушке и пусть не в красном. Он выбрал свою среди женщин на содержании, но это ни в коем случае не несет на себе уничижительной или осуждающей нагрузки: я вполне отдаю себе отчет, что среди содержанок возможны возвышенные натуры и чистые души, вполне достойные имени Беатриче. Именно такой, видимо, была Аполлония Сабатье, существо не вполне от мира сего, женщина возвышенная, мистически одаренная и в то же время полная природных сил и способная к духовному раскрепощению.

В декабре 1852 года Аполлония получила анонимное письмо, содержащее стихотворение с посвящением: «Той, которая слишком весела…» Это было первое из девяти миниатюр цикла Сабатье, посвященных влюбленным поэтом своему духовному идеалу, Женщине иного мира, его Беатриче, его Лауре, его Музе:

Головка твоя, жесты, весь вид прекрасны, как прекрасный пейзаж; смех играет на твоем лице, как свежий ветер в ясном небе.

Твои черты, твой смех, твой взор Прекрасны, как пейзаж прекрасен, Когда невозмутимо ясен Весенний голубой простор. Грусть улетучиться готова В сиянье плеч твоих и рук; Неведом красоте недуг, И совершенно ты здорова.