Игорь Гарин – Проклятые поэты (страница 151)

Нельзя сказать, чтобы догадки об устрашающей бесплодности такого бесплотного, чурающегося живой жизни целомудрия не тревожили при этом Малларме. Напротив, судя по смеси восторга и «ужаса перед девственностью» («Иродиада»), эти опасения осаждали его порой не менее навязчиво, чем чувственные грезы, излитые им в «Послеполуденном отдыхе фавна». Манившее Малларме бестелесное Ничто идеала одновременно и пугало своим умозрительным холодом. Добытчик алхимического камня всякой тварности, он был обречен пребывать поочередно, а зачастую и одновременно в плену противоположных, но равно мучительных душевных состояний: тошнотворно больничной жизненной маеты («Окна»), откуда он рвется в разреженные небесные выси («Звонарь»), а с другой стороны – своей «одержимости Лазурью» («Лазурь»). Но обескровленная им до синевы белоснежного льда Лазурь, в свою очередь, леденит своего заложника, исторгая у него жалобы на пытку смертельного бессилия.

Прекрасна, как цветы, в истоме сонной лени, Извечная лазурь иронией своей Поэта тяготит, клянущего свой гений В пустыне мертвенной унынья и скорбей. Бреду, закрыв глаза, но чувствую повсюду: Взор укоряющий разит меня в упор До пустоты души. Куда бежать отсюда? Какой дерюгой тьмы завесить этот взор? Всплыви, густой туман! рассыпь свой пепел синий, Свои лохмотья свесь с подоблачных высот, Подобных осенью чернеющей трясине! Воздвигни над землей глухой безмолвный свод! Любезная печаль, всплыви из глубей Леты, Всю тину собери, камыш и ряску дай, Чтоб в облаках заткнуть лазурные просветы, Пробитые насквозь крылами птичьих стай! Еще! И черный дым в просторе пусть клубится, Из труб взмывая ввысь, густеет едкий чад, Пусть мрачной копоти плавучая темница Затмит последний луч и гаснущий закат! … Все тщетно! Слышится лазури голос медный, Гудит колоколов далекий гулкий бой, В душе рождает страх его напев победный, И благовест парит над миром голубой! Над мукой он мечом вознесся неизбежным, Клубится синей мглой, полоской давних бурь. Куда еще бежать в отчаянье мятежном? Преследует меня лазурь! лазурь! лазурь!

Его сущностью был отбор

Его сущностью был отбор…

Невыразимое, подвластно ль выраженью?

Блеск этих кристаллических систем, таких чистых и точно бы ограненных со всех сторон, меня завораживал.

Я пытался представить себе пути и усилия мысли их автора. Я говорил себе, что этот человек осмыслил все слова, осознал и исчислил все формы. Я заинтересовался мало-помалу действием этого, столь отличного от моего, ума едва ли не больше, нежели видимыми плодами его работы. Я воссоздал себе конструктора подобного искусства. Мне представлялось, что оно прошло сквозь безграничное размышление, в некой умственной ограде, откуда право на выход не давалось ничему, что не пребывало достаточно долго в мире предчувствий, гармонических слаженностей, совершенных образов и их соответствий, – в том подготовительном мире, где все всему противоборствует и где случайность обуздывает себя, выжидает и наконец кристаллизуется в некоем образце.

Нечто подобное скажет и другой великий поэт:

Многое в практике поэзии должно быть сознательным и намеренным. На деле плохой поэт обычно поступает бессознательно там, где следует поступать сознательно и наоборот.

«Мне жаль поэтов, руководствующихся одной интуицией; я нахожу их ущербными», – кто бы мог подумать, что это сказал Бодлер? – «Невозможно, чтобы в поэте не жил критик. Я хочу озарить вещи светом своего ума и бросить свет на другие умы».

Что же такое поэзия? – Это одновременно и искусство, и наука, и ремесло.

Стремление к абстракции, спонтанность и железная логика структуры – в от что такое искусство Малларме и Джойса, вот каков музыкальный идеал Булеза.

И все-таки расчетливый, осмотрительный подвижник Малларме – это миф, с легкой руки Валери пущенный по свету. Конечно, его головоломки выверенней головокружений Рембо – интеллектуальность первого компенсирует наитие второго, – но трудно поверить что «Прозрение», «Летняя печаль», «Морской ветер», «Полдень Фавна», «Проза для дез Эссента», «Святая» – чистый расчет.

Отбушевав, лежишь под солнцем на песке, В огне твоих волос играет луч с волною, Он курит фимиам, припав к твоей щеке И слезы примешав к любовному настою. Под дрожью губ моих ты говоришь в тоске, Как бы в укор лучам, их белизне и зною: «Под сенью древних пальм, в пустынном далеке Единой мумией нам не почить с тобою!» Но волосы твои – прохладная струя: В них душу утопить, достичь небытия. Ведь ты не ведаешь, в чем состоит забвенье. О, вкус твоих румян и соль слезы твоей! Быть может, в них найду для раны исцеленье, Покой голубизны, бесчувственность камней.

Сегодня мы знаем: все сказанное Валери о Малларме, в том числе и это: «Я считаю недостойным писать из энтузиазма; энтузиазм не есть душевное состояние поэта», – всё это восходит к одному признанию, а быть может, к одной мистификации Эдгара По – я имею в виду его маленькое эссе – «Философия творчества (композиции)».

Эдгар По…

Таким каким его бессмертие открыло Слепит поэт чей меч сверкает обнажен Свой век испуганный тем что не пошел он Как властно в голосе нездешнем смерть царила Злобней чем гидра встарь песок когтями рыла Когда архангел речь влагал в уста племен Пред ним простерлась чернь кем за нектар сочтен Настой нацеженный в бесславное творило