Игорь Галилеев – По радуге любви… Сборник рассказов (страница 3)

Вот она, Мариночка наша, лежит бледная лицом, как воск. Крупная испарина на лбу блестит и тяжело так, прерывисто, с надрывом, дышит. Моё сердце в комочек сжалось и к горлу поднялось.

Жалко-то её как!

Я, мы-то, ведь ладно, ясно с нами всё, нас много таких. А она – одна на всех. Всех нас любит, надежду даёт. Да и саму жизнь, может, даёт по второму кругу.

Смотрю на неё через окно и слёзы кулаком по щекам размазываю, жалею самого близкого человека своего. Но дело доделать надо. Постучался тихонько – нет реакции. Думаю, а что если без сознания вдруг? В детективе читал, вспомнилось, что нельзя в таких случаях человеку спать давать – не проснуться может. Вспомнил и испугался! И со всей силы в окно заледеневшими кулаками забарабанил с криком:

– Марина! Мариночка! Ты только не спи! Слышишь?! Не спи только!!!

А через рыдания слова уже в рев превратились. Но стучу по стеклу, только бы проснулась.

И тут, смотрю, глаза её затрепетали, приоткрылись. Посмотрела на меня и снова веки без сил опустились, только слеза по щеке скользнула – значит, увидела меня, значит – поняла.

Жива, значит.

А в больничных коридорах уже свет загорелся, голоса громкие кругом. Дверь в мариночкину палату распахивается и врач с медсестрой забегают. Только это и помню…

Говорят, что я сам от переохлаждения без сознания упал – хорошо мешок с одеялами был, на него прямо. Ноги сильно отморозил, долго ещё ничего не чувствовали, как деревяшки. Потом больно ужасно стало. Поэтому меня уже Олежка своими витаминками подкармливал.

Местной больничной легендой я стал, со всех отделений на меня посмотреть приходили. И кто чего только не рассказывал! Мол, меня к Мариночке в палату через её окно затащили. Вместе с одеялами теми. Говорят, что она меня к себе в кровать положила, отогревать. И что всю ночь сама на меня теплом своим дышала.

В общем, вышло так, что спасла спасителя своего неудавшегося.

Сама она поправилась, конечно – не знаю точно: одеяла наши помогли или лечение. Но уже через месяц снова к нам пришла. С улыбкой и слезами. Рыцари, говорит, вы мои, сказочные…

Но сказка и в жизни случается.

Выздоровел я. Не сразу, конечно, пришлось в столице в каком-то Центре побывать – там ещё с полгода полечился. Как оказалось, помогло. И только недавно узнал, что моё лечение больших денег стоило. Стал выяснять – следователем работаю всё-таки – кто оплатил. Думал, может, мать перед своей смертью или отец потерявшийся…

Оказалось, что Мариночка…

…Окно своё узнал сразу. Рука сама к голове так и оставшейся без волос поднялась. И сердце защемило что-то. Воспоминания хлынули. Опустился на лавочку осеннюю во дворе больничном – как и не уходил отсюда: все те же деревья голые, тот же запах щей из пищеблока и тишина…

Будто время здесь специально в кисель превратилось, чтобы жизнь на подольше растянуть.

Из дверей корпуса силуэт в белом халате вышел – лица не рассмотрю никак, слёзы мешают, а смахнуть вроде стыдно – взрослый же.

Только вблизи по улыбке понял: Мариночка…

С сединой уже, в очках на добрых и понимающих глазах.

Остановилась, посмотрела внимательно.

– Ну, Славик, а ты говорил, что некрасивый вырастешь… А сам вон какой!

И улыбается сквозь слёзы…

А мне сказать бы хоть что-то, но не могу никак. Ладонь её взял и лицом прижался, склонившись. А она меня по голове гладит, успокаивает:

– Не надо, Славик, не говори ничего. Хорошо же всё…

Да чего стесняться-то слез своих! Обнял её.

– Спасибо, – говорю, – и не только от себя…

И за больничный забор показываю. А там жена моя любимая платком слёзы вытирает, и двое сынишек – не поймут: чего это папка сопли на кулак наматывает.

– Все как обещали, – улыбаюсь, – так и случилось. Детей только двое пока, но это ведь дело – наживное…

С тех пор Марина Владимировна членом нашей семьи стала. Хотя, наверное, её семьёй я всегда был…

ДУРЁХА

рассказ

…Она лежала на дороге. Девчонка лет десяти в скомканном белом платьице – грязном и вымокшем от дорожной влаги после дождя. И пристально смотрела в одну точку своими большущими голубыми глазами. И вдруг моргнула! Из-за этого пружина внутри меня взбрыкнула и я заорал на всю мощь своих легких:

– А ну встань, дуреха! – бросил пакет с продуктами и к ней бегом.

А на повороте уже грузовик видно, затормозить с горки вряд ли успеет.

Девчонка засмеялась звонко и ну бежать, только сандалии сверкают. Ну что за глупые дети! Уже на газоне, за обочиной, вдруг споткнулась и в лужу со всего маху!

Сидит в грязной жиже, смеется…

Грузовик протянуло мимо, выдохнул. Уже не спеша подошел, спрашиваю:

– Ну что за развлечение такое? Вот сейчас за ухо возьму и к родителям-то отведу… – Нету, – говорит, – родителей, дяденька, умерли. Детдомовская я. А сама на мой пакет рваный с едой смотрит, слюни глотает. Есть хочет. Отломил ей полбуханки и колбасы дал крендель – на, ешь. – Так на дороге-то чего делала? – Шушала… – рот набила, не разберешь – Чего? – Землю слушала! Я в книжке прочитала, что если к земле прилечь, то можно даже тех услышать, кто в ней давно живет… А на дороге звуков больше. Только не разобрать ничего…

Так и познакомился с Аленкой. По дороге в детский дом, который в нашем районе, рассказала, что живёт там три года. Самой восемь «стукнуло» – взрослая, говорит, уже. Родители в аварии как раз три года назад погибли. На дороге… Бабка воспитывала. Но год назад инсульт случился, самой уход нужен. Вот и забрали органы опеки. Пока шли, ещё и молока пакет выпила. Идёт, зевает, путешественница. Только ко входу подошли, смотрю, навстречу женщина растрепанная бежит: – Ах ты, гадина, – приговаривает и ладонью себя по ляжке хлопает, – объявилась… Полдня ищем, все ходули по самую шею стёрли! Алёнка к моей ноге прижалась, шепчет: – Не отдавай меня, дяденька… бить будет… – и смотрит щенком снизу. Не бойся, не позволю. – Дитё, – говорю, – не пугайте, тон-то убавьте. И следить лучше надо. – Да какой там, следить! Уследишь за ней, ягозой! Раз в неделю, как по часикам, дырочку находит. Глядь, и нет Алёнки, опять убежала. Самостоятельная… Тётя Зина не злой оказалась – переживает сильно. Говорит, что их, работников в детдоме, осталось раз два и обчелся. На любви к детям держатся. А бить? Только ладошкой по пятой точке не сильно, для острастки. В общем, передал я Алёнку из рук в руки. Пакет с остатками еды вручил напоследок. – Ну все, дуреха, не убегай больше, послушной расти. И пошёл к выходу. На калитке оглянулся. И зря… Алёнка с крыльца сорвалась, подбегает и в руки ко мне с разбега! – Я спасибо сказать забыла… Комочек в горле слезами тает, плачет… Понимает, наверное, уже, что чудес на свете не бывает… …Ох, ну ведь знаю же, что – простите за сравнение – нельзя котёнка или щеночка в руки брать. Ведь не оторвешь от сердца потом! И здесь – в секунду заноза в душе появилась, не вынуть!

…Так и вышло, стал я в детдом к Аленке ходить. Не часто, как получится. Гостинцев по мелочи приносил, пирожков от жены и суп в баночке, которым она меня на работу снабжала.. А Алёнка меня все батон с кренделем колбасы купить просила – уж больно вкусные первый раз тогда показались. Тётя Зина за эти полгода мне все про дурёху рассказала. Дважды ей семью подбирали. И вроде люди добрые, хорошие, но все равно и от них бегала. Все родителей забыть не может. Погибли они глупо – отец Аленкин жене руль доверил когда с дачи возвращались. В откос слетели. Насмерть. Малышка тогда между сидений упала, уцелела – царапинами отделалась. Но с тех пор по средам, в день, когда беда случилась, ходит родителей из земли слушать… И ничего с этим не поделаешь. Пока не вырастет, пока не поймёт, что не бывает голосов оттуда. Горе, это, конечно, для детской души. Как справляется, не известно. Может, говорит тётя Зина, и пусть ходит, к земле прикладывается, все отдушина какая-то…

Вот так, незаметно, осень слетела, зима схлынула. Весна… К Алёнке я привык как к родной. И пусть не кровинушка, но в душе моей она свой уголочек заняла прочно. Уже и планы вместе строим – мол, вырастет, помогу поступить на учителя, а дальше – больше. Но – видно будет. Не поверите, мы с женой стали всерьёз думать о том самом очень ответственном шаге… Но ведь у самих уже дети взрослые, внуки на подходе. Да и страшно, если честно.

Уехал в начале апреля в командировку на неделю. Думал, вернусь, точку поставим. Положительную. Этой радостью своего решения и жил в отъезде, время торопил. Впереди новая жизнь ждала, счастье новое в виде глаз голубых. За день до возвращения, в среду, вдруг сердце зашлось без причины. От волнения, наверное. Не спал следующую ночь, места себе найти не мог, метался. Утром домой позвонил…

Не могу рассказывать дальше, слёзы мешают. Тётя Зина потом скажет, что Алёнка в этот раз сама отпросилась с родителями поговорить, мол, прощаться с ними пошла, о новой семье рассказать, порадовать… И ведь вроде не далеко, на соседнюю улицу. На дорогу. Малютка несчастная. Хоронили мы с женой и пара воспитателей из детдома. Тётя Зина громко в голос плакала. Простились… Когда все отошли, я задержался у холмика. – Прости, – говорю, – виноват я… И приложился щекой к могилке, к земле мокрой, – может, ответит… А слёзы, с весенним ручьем мешаясь, мою тоску на весь мир понесли. И тут поднял глаза и вижу Аленкино платьишко белое рядом – оказалось, что это белый платок на кресте кто-то оставил. Трепещет на ветру, словно ладошкой машет.