Игорь Филиппов – Военно-морские, охотничьи и рыбацкие истории. Серьёзно и смешно, всегда с любовью. Книга 1 (страница 7)
Слушал я, слушал, и такая меня вдруг злость взяла, что не сдержался, высказал всё, что в тот момент в голову пришло. А пришло многое. Да и военно-морской язычок у меня подвешен неплохо. Сказал и про мясо убиенных в ужасающей обстановке коров, свиней и баранов, которое она вместе с семьёй постоянно употребляет в виде еды; и про многих женщин, с громадным удовольствием красующихся в снятых с бедных зверюшек мехах; и что в октябре голосов птиц в осеннем лесу и не должно быть слышно, а это надо бы знать даже филологу – огороднику; и что мусор в лесу разбрасывают в основном автотуристы да грибники – дачники, а настоящий охотник в лесу спички не бросит; и что с браконьерскими порубками лесов вокруг нашей деревни боремся только мы опять же с охотником Сан Санычем, а некоторые мужики только и способны, что водку трескать да в огороде изображать из себя сильно занятых трудяг; что воспитать хорошую легавую собаку – это такой труд, который совершенно необъятен для рядовых огородников, пусть даже и с верхним образованием; и что, наконец, существует понятие – не у всех, конечно – об
С тем и разошлись. Каждый думал о своей правоте. И верил в это.
Настроение было испорчено вконец и надолго. К тому же и Татьяна совершенно справедливо изругала меня за некрасивое поведение со «слабой» женщиной…
Ночью мне приснилось ужасное. Соседка Евдокия в белой ночной рубахе, держа в правой руке лопату, а в левой – коробку магазинных пельменей «Государь», сделанных из мяса молодых бычков, гонялась за мной по окрестным лесам, громко крича:
…
Утром встал пораньше и написал
Ответ «евдокиям»
Всю жизнь благодарю Судьбу за то, что привелось мне родиться в охотничьей семье, где слова Природа, Охота, Собаки, Рыбалка произносились с большой буквы, со значением какого-то благоговения. С детства помню, как отец собирался на охоту. Вытаскивал в прихожую огромный, пахнущий кожей и перьями ягдташ, не спеша, бережно клал туда всякие охотничьи причиндалы, разговаривал с шоколадным курцхааром Рексом…
Отец мой был достаточно жёстким человеком, прошедшим войну от первого до последнего дня, геройски воевавшим на торпедных катерах на Чёрном море, однако во время этих самых сборов с его лица не сходила добрая улыбка, как будто предчувствовал он скорый приход огромной радости. Мать рассказывала, что, как только я себя осознал, всегда просился на охоту. Иногда мне удавалось тайком взять в руки отцовское ружьё, и… сразу стены и потолок исчезали, задувал ветер, шелестели камыши, крякали налетавшие утки, и я стрелял, стрелял… Отец начал брать меня с собой на охоту с пяти лет. Мне сворачивали металлический шомпол и, смеясь, вручали в очень торжественной обстановке. Из него я и «стрелял», влёт и сидячих, с потяжкой и навскидку, встречных и в угон, вместо выстрела восклицая
Во время этих детских «шомпольных» охот отец учил меня выносливости, умению переносить трудности. Я полюбил все: грозы и солнце, затяжные дожди и белые снега, ночной мрак и яркий дневной свет… Сидя со взрослыми у охотничьих костров, я видел, как открыто охотники общаются между собой, слышал, с какой любовью они говорят об охоте, собаках, как по-доброму подшучивают над товарищами и над собой… Волшебное таинство природы и охоты завораживало только просыпающийся духовный мир маленького мальчика, впечатления широким потоком вливались в чистую, открытую душу и оставались там на всю жизнь. Мне, мальчишке, такая жизнь среди ружей, собак и природы казалась самым важным, что можно желать в жизни, а всё остальное – второстепенная чепуха.
А книги! Охотничью литературу и книги о природе отец собирал всю жизнь. На полках стояли – и сейчас стоят – разномастные тома Аксакова и Пришвина, Соколова-Микитова и Зворыкина, Сабанеева и Арамилёва, Формозова и Черкасова, Бианки и Паустовского, Майн-Рида и Сетона-Томпсона… У нас были толстенных книги «Жизнь животных» Альфреда Брэма издания 1903 года. В четыре года мать научила меня читать, и эти книги были для меня основным чтением. Штудируя их, срисовывая животных с гравюр, я очень рано начал различать многих птиц и зверей. Особенно меня интересовали птицы и звери, на которых охотились отец и брат, по которым работали наши собаки.
В нашей семье – семье моего детства – всегда были собаки, и обладали они у нас огромными привилегиями. Сейчас, через много лет, я прекрасно помню их всех. Курцхаар Рекс, пойнтер Пират, русский спаниель Топ. Одно время отец держал гончую, красавицу выжловку Зорьку, но потом, по причине своей постоянной занятости, отдал её знакомому гончатнику. Как же я горевал!…
После войны отец служил в Калининграде – бывшем Кёнигсберге – в должности начальника Военно-Морского училища. Строго говоря, под его руководством оно и было создано, стало выпускать военно-морских офицеров. Служба отнимала у отца большую часть времени – охота случалась урывками. Забота о собаках лежала на мне. Прогулки, игры, дружеская возня. По рассказам матери, часто, находясь ещё в совсем малом возрасте, я засыпал на их подстилке… Через много лет уже наши с Татьяной дети, а потом и внучки выросли вместе с собаками.
В десять лет я получил в подарок от отца своё первое ружье – лёгкий трофейный “Зауэр” двадцатого калибра. Ружьё имело сильную коррозию стволов, но обладало чудным боем: резким и дальним. Охотился я с ним более пятнадцати лет. Михаил Михайлович Пришвин называл своё первое ружьё – берданку – источником счастья. Таким же источником счастья для меня стала подаренная отцом двадцатка.
Примерно в то же время отец рассказал мне о наших предках-охотниках. Я понял, что любовь к охоте пришла ко мне не только от отца и моего брата, который был старше меня на тринадцать лет и давно охотился.
Почти сразу, убедившись в моём серьёзном отношении к ружью, отец стал отпускать меня на охоту одного. Отчётливо помню свою первую самостоятельную охоту на родине бабушки, в Вологодской области на реке Большой Юг, что впадает в Шексну. Скрадом подойдя к кормящемуся на каменистом перекате куличку-перевозчику, я поднял ружьё и прицелился. Сердце в груди бухало так, что стволы ходили ходуном. После выстрела всё заволокло дымом (дымный порох). Мне показалось, что я промазал, но убитый наповал куличок лежал на камнях. Огромная радость наполнила меня, я схватил птичку и бросился домой. Отец понимающе улыбался, слушая мой сбивчивый рассказ, а мать ощипала куличка, поджарила, и за обедом вся семья торжественно нахваливала молодого охотника, отведав по крошечному кусочку. До сих пор ощущаю на губах изумительный вкус своей первой дичины. В этот день семья славила рождение нового охотника. Через двадцать пять лет наш сын Антон взял свою первую крякву – и снова родился охотник!
У Юрия Олеши есть замечательные строки:
К примеру, его выучка всегда стараться стрелять только наверняка и обязательно добирать подранка вошла мне в плоть и кровь. Эту науку мне удалось запечатлеть и в сознании сына.
Наша семья все отпуска проводила или в тверских лесах – на родине отца, или на вологодчине – родине бабушки со стороны матери. Отец приучал меня к сельскому труду: я косил, пас телят, гонял лошадей в ночное, вместе с дядей – пчеловодом – ухаживал за пчёлами, наблюдая их интереснейшую жизнь. Отец учил меня, чтобы ни случилось, никогда не ожесточаться. Прожив короткую, но ёмкую и интересную жизнь, он оставил след, чёткий, как малик по печатной пороше. Этим следом всю жизнь шёл я, пройдет и мой сын, пройдут и другие…