Игорь Фарбаржевич – Любовь и вечная жизнь Афанасия Барабанова (страница 13)
– А как братья Гримм сочиняют сказки? – интересовался Георг у отца. – Сначала один сочиняет, потом другой?
– Они их не сочиняют, а собирают.
– Как это собирают? Как грибы?
– Можно сказать и так, – улыбнулся Атанахиус. – А вообще-то ездили они по городам нашей Германии, слушали, как люди рассказывают сказки и записывали их в свои записные книжки. Грустная сказка из Марбурга, весёлая из Бремена, волшебная из Касселя. Потом их обработали, облагородили и напечатали в типографии – так получилась самая большая книга немецких народных сказок…
…И Атаназиус вспомнил лето 1831 года, когда он лично встречался с братьями Гримм. Об этой встрече читатель узнает гораздо позже. Сейчас же «сивый голубь» повернул за последний поворот, и взору Штернера открылся деревенский пейзаж – два десятка тёмных бревенчатых изб, среди добела заснеженных берёз и тополей. За ними, в снежной дымке, стоял барский дом, с колоннами – не дом, а целый замок, с большим фруктовым садом вокруг, второго которого не сыскать – ни в уезде, ни в губернском городе, а может быть, даже и по всей Москве. По другую сторону дома раскинулся парк, с лебединым озерком и с разнообразьем резных беседок – от деревянных до мраморных.
Штернер даже присел в санях, чтобы в полной мере наглядеться такой красотой и нищетой одновременно. Осталось лишь спуститься с горы, и деревня, которая виделась ему во снах и в мечтах, станет реальностью.
– вновь прочёл про себя Штернер Пушкина.
Наверное, эти строки Пушкин писал о речке Искре, что протекала через деревню Воробейчиково прямиком в уездный город Зуев. На правом берегу открылась берёзовая роща, полная в летнюю пору розовых подберёзовиков – «хоть косой коси», крепышей-боровиков, с бархатистыми шляпками, сладчайших ягод, гудом пчёл в малинниках, и с серебристым сиянием ландышевых колокольчиков, источающих по весне неземной аромат.
– Куда, барин?! – обернувшись, крикнул Никифор.
– За околицу! – так же криком ответил Штернер. – Остано
Сани юркнули вниз, под гору, и через мгновенье уже неслись по главной и единственной улице Воробейчиково.
У старого колодца на них обернулись деревенские женщины в странных одеждах из тонкой ткани, напоминающие древнегреческие хитоны и плащи, собранные в пышные складки, пропущенные под левой рукой и завязаны на правом плече.
– Чего это они? – спросил изумлённый Никифор.
– Может быть, деревенский маскерад?… – неуверенно ответил Атаназиус.
И ещё долго, с удивлением, смотрели вслед друг другу – Штернер на деревенских баб в античных нарядах, а те – на молодого барина, появившегося невесть откуда в Воробейчикове.
Наконец, Сивый, разгорячённый свободным бегом, остановился у последней избы и громко заржал.
Атаназиус выпрыгнул из саней и пружинистым шагом направился к кособокому крыльцу.
– Жди, я скоро!.. – крикнул извозчику.
– А поклажу нести?
– Неси! – И поднялся на старое крыльцо.
Никифор подхватил дорожную корзину с сундуком и бережно поставил из перед крыльцом.
Штернер толкнул дверь от себя. Она со скрипом отворилась, дохнув в него из курной избы сизый печной дым. От неожиданности он закашлялся и, пригнувшись, чтоб не стукнуться головой о притолоку, вошёл в избу.
В нос ударил затхлый запах, полный сырости и гнили. Вот так, – невольно сформулировал Атаназиус, – пахнет непролазная, прогорклая нищета. С этим запахом он познакомился когда-то на захолустных, грязных улочках и в пивных Германии, проходя мимо помоек – запах нищего люда, дна общества, от которого давно отвык, живя среди цивилизации и достатка.
Две коптящие сальные свечи не в силах были осветить хотя бы часть небольшой горницы. И только привыкнув к темноте и хорошенько присмотревшись, можно было различить вдоль бревенчатых и закопчённых стен широкие лавки с давно нестиранными подушками, засаленными лоскутными одеялами и просто каким-то тряпьём. Над лавками висели кривые полки с нитками, шитьём и щербатой, растрескавшейся посудой.
За деревянным столом сидели напуганные внезапным приходом богатого гостя две девушки лет двадцати, похожие друг на дружку, как две капли воды, только одна была с чёрными косами, другая – с русыми. Они вышивали по краю белых тонких полотенец яркую кайму греческого орнамента. Чёрнокосая шила гладью, её сестра – «крестиком».
Глиняная печь едва теплилась: видно, в доме кончились дрова. На печи, в полумраке слегка колыхнулась бесформенная куча тряпья.
– Вы кто, барин?… – встревоженно спросила Штернера одна из девушек, та, что с чёрной косой за спиной.
– Гость ваш, – ответил, улыбнувшись, Штернер.
– Гость? Откуда?
– Издалёка. – И уже сам спросил у неё. – А ты Пелагея будешь?
– Пелагея… – удивилась чернобровая.
– А ты, значит, Дуняша, – перевёл он смеющийся взгляд на девушку с русой косой на груди.
– Дуня… – подтвердила та, так же дивясь тому, что он знает и её имя.
– Что-то никак не припомним вас, барин… – сказала первая.
– Мы не знакомы… – ответил незваный гость. – Фамилия моя Штернер.
– А как зовут нас, откуда знаете?
– Один человек тайну выдал, – сказал он, продолжая улыбаться. – А ещё просил передать от него привет. А также подарки с гостинцами.
Девушки переглянулись.
– Что за человек? – полюбопытствовала Пелагея.
– Брат ваш Афанасий…
– Афоня?! – тонко вскрикнула Дуня.
– А разве у вас ещё братья есть? – спросил Штернер.
– Жив, жив… – забормотала чернобровая.
– Конечно, жив! – рассмеялся он. – Куда ж ему деться!..
Девушки не сговариваясь вдруг разрыдались и обнялись.
Наконец Пелагея спросила:
– А он где?
– В Германии.
– А это где?
– За границей, в Берлине. Слышали о таком городе?
– Не-а…
– Что ж он там делает? – теперь вопрос задала Дуняша. – Чего не вороч
– Живёт он там… Дела у него…
– А приедет ли? – без надежды спросила Пелагея.
– Непременно приедет… В гости…
– Когда?
– Скоро…
– Гад он, наш Афоня! – беззлобно произнесла Пелагея. – Оставил одних с придурочной мамкой, а сам и в ус не дует!
Тряптичный холм на печи зашевелился и тяжко приподнялся. Это оказалась старуха лет семидесяти с торчащими из-под темного платка седыми клоками волос. Глаза её были прикрыты и слезились. Вероятно, старуха была слепа. Она повернула к ним трясущуюся голову, как бы прислушиваясь, затем еле слышно проскрипела: