Игорь Долгополов – От Ренессанса до Барокко (страница 35)
Об уровне вкусов этого критика можно судить по той похвале, которую он источает бывшему ученику Рембрандта Миколосу Маесу, который вовремя бросил учителя, ибо понял, «что дамам больше по вкусу светлые краски, чем коричневый тон».
Можно лишь порадоваться, что, к счастью, купчихи не всегда так всемогущи, чтобы диктовать свои вкусы гениальным художникам, как это подчас случалось в истории…
Ни единый шорох не смущал покоя заснувшего канала. Казалось, ночь онемела. Рембрандт бросил весла и прилег на корму лодки. На него опрокинулась черная чаша неба.
Безмолвие длилось мгновение. Где-то на башне пробили куранты. Полночь. Пора домой. А зачем? Кто тебя ждет в доме на канале Роз? Рембрандт снова взял весла; темные дома обступили канал, мостики во мраке казались невесомыми. В бездонном небе влажной кляксой бродила луна, как бы сталкиваясь с бегущими тучами, задевая за острые крыши домов, за шпили башен. Из темноты выплыл бревенчатый плот, на нем горел маленький очаг, бросая красный след. По мосту прошли иностранцы в высоких шляпах, впереди слуга нес фонарь. Где-то в дом ломился гуляка, нещадно стуча колотушкой в дверь; наконец в ставнях загорелось выпиленное сердечко – зажегся огонь, потом стал слышен звук отодвигаемого засова…
С набережной донесся четкий солдатский шаг, шел ночной дозор. Луна осветила неверным сиянием трепещущие знамена, эмблемы и значки; затем шаги замолкли, и снова тяжелая тишина окутала город.
Навстречу лодке по реке плыл крошечный светлячок. Рембрандт нагнулся и поймал его. Им оказался маленький женский деревянный башмачок. Как оказался он в холодной воде?
Совой прозвал Рембрандта поэт Вондель за нелюдимость и любовь к ночным прогулкам… Судьба жестоко расправилась с художником.
Умерла Саския, он разорился.
Дом, картины, имущество продали с молотка, а сам он с сыном Титусом и доброй Хендрикье ютился в «берлоге» на Розенграхт – канале Роз. Этот квартал – царство нищеты.
Рембрандт скупает у старьевщиков бутафорский хлам, узорные тюрбаны, заржавленные мечи, парчу и наряжает в них близких, а порой самого себя и пишет исторические сюжеты, в которых все с той же невиданной силой мерцают драгоценные сплавы огненных красок и мечта художника о царстве солнца.
Его бросили ученики, променяв суровую судьбу истинного живописца на эфемерную славу модных художников.
Многие живописцы стали отказываться от национальных традиций и подражать иноземному, и притом плохому, а не хорошему. Гладкие, тщательно выписанные портреты, пустые и бездумные, покоряли заказчиков, льстили их тщеславию.
Рембрандт создал в эти годы галерею поразительных портретов. Его мятущаяся душа вызвала из мрака сонм униженных и обездоленных людей и заставила их стать величественными и вечными. На его холстах перед нами встают образы стариков, будто выкованных из бронзы, с лицами пророков, все видевших и принявших полную чашу горя.
Ренуар как-то сказал, что античные скульптуры внешне статичны, но он верит, что каждая из них может двигаться и жить.
Персонажи портретов позднего Рембрандта кажутся неподвижными, немыми. Они застыли в суровом молчании и глубоком раздумье.
Но и античные герои, и обитатели канала Роз рассказывают о себе и о своем времени больше и правдивей, чем многотомные писания иных литераторов.
Творения Рембрандта последних лет жизни как бы служили преградой потоку пустой и пошлой живописи, хлынувшей на его родину. Он был подобен легендарному голландскому юноше, который спас Нидерланды от наводнения, закрыв брешь в плотине собственным телом.
Измученный тяжелым недугом, полуслепой, потеряв близких, друзей, Рембрандт остался один на один со своим роком. Последние годы его жизни – предел человеческих испытаний. И в этом горниле судьбы он выковывает свой последний шедевр.
Камин погас. В мастерской сразу стало холодно. От каменных стен веяло сыростью. За окном гудела непогода, выл шалый зимний ветер, бросая ледяную крупу в стекло. У рамы намело горку снега. Снег не таял. Рембрандт в рабочем халате, в грязном колпаке, с накинутой на плечи старой шалью стоял на помосте у огромного холста. Его скрюченные от подагры пальцы еле держали свечу; сало таяло и капало на руки, на лежащую у ног палитру. Сумерки заливали мастерскую синим мирным светом; медленно, мерно тек песок в часах…
Надо спешить, уходит время. И неистовый Рембрандт пишет «Возвращение блудного сына» – огромный холст.
Он пишет его красками горячими, глубокими, тертыми из червонного золота, бычьей крови и ночной тьмы. В душе Рембрандта, отданной солнцу, еще бушует огонь. Он постиг драму нищеты в городе, полном довольства, наслаждений и золота, увидел во всей наготе схватку добра и зла и воплотил ее в своих полотнах.
Растаял морозный узор на окне, звякнули упавшие сосульки, зажурчали вешние капли. В мастерскую ворвалась весна, запахи цветущих каштанов. По сырым стенам побежали быстрые тени, в воздухе запахло соленым морским ветром. Солнце победило стужу. Рембрандт не покидает холста, он прикован к работе.
Прошло лето.
На голых ветках деревьев черные тучи ворон. Вороний крик становится невыносимым.
Рембрандт один.
Один как перст.
Кроме юной Корнелии, у него нет никого.
Силы тают, но холст не закончен, и художник продолжает титаническую борьбу с недугом, с надвигающимся мраком… Как-то осенним вечером он не выдерживает заточения, тихо спускается по скрипящим ступеням лестницы, отодвигает тяжелый засов и, растворив дверь, выходит на улицу…
…Рембрандт проснулся в порту.
Его плащ был мокр от росы.
В пепельной дымке пробивались первые лучи солнца.
В предутреннем тумане стоял не то стон, не то колокольный звон: корабли тянули цепи.
Безлюдье.
Чайки плескались в голубом огне восхода.
Их крики были печальны и пронзительны.
Рассвет набирал силу.
Где-то на корабле пробили склянки, и им отозвались далекие куранты.
Солнце овладело небом и морем и взошло в слепящем ореоле.
Рембрандт долго глядел на победоносное шествие света.
Его глаза устали, и он опустил их.
Рембрандт ван Рейн. Хендрикье, входящая в реку. 1654. Лондонская национальная галерея, Лондон
Среди древних камней мостовой, истертых столетиями, пробился зеленый росток. Ван Рейн нагнулся и погладил его нежные листья.
В сиянии утра пробуждалась земля.
…Как порою превратны и ошибочны мнения современников о своих земляках, об их гениальных творениях! Вот строки из «Размышления о Рембрандте», написанные ученым де Пилем: «Мы не найдем в Рембрандте ни понимания Рафаэля, ни античного стиля, ни поэтических мыслей, ни изящества в рисунке, но только то, что способна произвести действительность его страны, воспринятая живым воображением. Сильным движением он порой преодолевал низость окружения, но, не имея никакого опыта в искусстве прекрасной пропорции, легко впадал в дурной вкус».
«Поэтические мысли и низость окружения» – вот в чем пафос обличительных раздумий де Пиля. Ему было невдомек, что именно «дурной вкус» и отсутствие шаблонных «прекрасных пропорций», которые столетия доминировали в салонах Европы в виде пошлейших вариаций на псевдоантичные темы, и дали великому Рембрандту возможность стать тем таинственным зеркалом, в котором видны свет и тени его времени.
Ложноклассический стиль был настолько всемогущ и официальный парижский Салон диктовал свои вкусы в искусстве так свирепо, что Делакруа в своем «Дневнике» от шестого июля 1831 года не без робости, хотя и с иронией, писал:
«Возможно, когда-нибудь установят, что Рембрандт значительно более великий живописец, чем Рафаэль. Эти кощунственные слова, от которых могут дыбом подняться волосы у всех людей школы, я пишу, не установив еще окончательно своей точки зрения, но с годами я все больше прихожу к убеждению, что самое редкостное – это правда…»
Прошло полтора столетия. Ныне Рафаэль и Рембрандт встали рядом в первом десятке живописцев всех времен и народов …
Однако каждая эпоха имеет свои сложности.
Так в начале нашего века Рафаэль и Рембрандт были вычеркнуты авангардистами как хрестоматийный хлам, но сегодня реалистическое искусство вновь побеждает.
Торжествуют красота жизни и то, о чем так отчетливо написал Эжен Делакруа: «Самое прекрасное и редкостное – это правда!»
Ян Вермеер Делфтский
Бывают в истории искусств ситуации, в реальность которых трудно поверить. Но ведь лишь слепой случай помог открыть гениального художника, о котором все спокойно забыли. Именно так, из серых будней небытия к сиянию мировой славы шагнул из тьмы сверкающе юный мастер Вермеер.
Начало было весьма прозаично.
Однажды где-то в середине прошлого века судьба привела французского критика Торе в Гаагу. В первый день с утра он решил посетить музей. Долго, долго бродил по анфиладе залов. Внимательно изучал полотна и скульптуры прекрасного собрания.
Но вдруг замер, ошеломленный.
Среди привычных по тону коричневатых, пожелтевших и потемневших картин голландских живописцев XVII века он с изумлением увидел озаренный, словно изнутри, мерцающим холодным голубоватым светом, почти современный по живописи пейзаж.
Подпись на этикетке гласила: «Вид Делфта». Автор – Вермеер Делфтский.
В эту минуту из бездны забвения восстал один из самых замечательных художников планеты.
Экспансивный парижанин немедля поклялся посвятить всего себя розыскам шедевров неведомого ему мастера. Вскоре он смог заразить своим чувством таких ценителей искусства, как Теофиль Готье, братья Гонкур и Максим Дюкан.