Игорь Долгополов – Импрессионисты: до и после (страница 25)
Тяжелый, беспробудный сон упал на Винсента. Бредовые, кошмарные цветные видения толкались, сменяясь без смысла и связи. Вот он видит себя мальчишкой. Босой бегает по вересковой пустоши, а кто-то грозит ему…Кто? Вот замелькала вереница женщин – гордая молодая Кее в белом платье проходит мимо, не улыбнувшись. Ах, как обольстительна лондонская кокетка Урсула Луайе, ее томные глазки, кружевные оборки, маленькие ножки – все чудо.
Но почему она смеется, хохочет, убегает…Мрак.
И из тьмы выползает Кристина – Сип, беременная, жуткая, и рядом с ней, как щенята, копошатся пятеро детей. Она плачет, рыдает и пьет, пьет и курит.
Как тень, исчезает эта зловещая картина, и из солнечного марева встает Марго Богелгем, она протягивает ему руки, но кто-то ее оттаскивает, она бессильна…
Заунывный рев оркестра кабаре «Тамбурин». Как страстны объятия пышнотелой хозяйки Агостины Сагаторе, сластолюбивой итальянки…Смех, грохот барабана, и он вдруг видит их всех – Кее, Син, Урсулу, Марго и Агостину; они, взявшись за руки, бесшумно ведут хоровод вокруг него.
А он мертв!
Горят свечи…
Тишина…
И вдруг удар грома и стон ливня пробудили Ван Гога. Сверкнула молния. Голова разламывалась. Что за дикий страшный сон! Ведь все правда. Столько женщин – и ни одной подруги. Как счастлив был Рембрандт со своей Саскией, а потом с Хендрике!
А он один, один, один…
Убогий павильон ходуном ходил под раскатами грома и напором тропического ливня.
«Я здоров, – пишет он Тео, – но, конечно, заболею, если не буду питаться как следует и на несколько дней не прекращу работу… Мне все-таки поберечь надо свои нервы…»
Наконец приезжает долгожданный Гоген.
Кончилось одиночество. Теперь их двое. Ван Гог ликует.
Но кто знает ходы судьбы? Трагедия еще ожидает хозяина желтого павильона.
Гоген в расцвете сил. Мощный. Уверенный в себе. Он полон планов. Главное – уехать на Мартинику. Он циничен и беспощаден в своих оценках. Многое ему кажется странным и даже жутковатым в бытии Ван Гога. Пока он молчит…
Однажды, разглядев подпись, сделанную Винсентом на этюде «Подсолнухи»: «Я дух святой, я здрав душой», – он лишь криво усмехнулся…
Гоген был бесконечно самоуверен, он сказал перед отъездом из Парижа:
«Я прекрасно знаю, что меня будут понимать все меньше. Я не боюсь идти своим путем, для толпы я останусь загадкой, для некоторых избранных – поэтом, но рано или поздно настоящее искусство займет место, принадлежащее ему по праву».
Как не похожи эти рафинированные слова прагматика и эстета на огнедышащую любовь к простым людям нищего и простодушного Ван Гога, отдавшего всего себя поискам дороги к правде. Гоген учит коллегу, тот слушает каждое слово. «Символизм, а главное, синтез – вот чего тебе не хватает».
Однажды Винсент пишет портрет мадам Жину, типичной арлезианки с черно-синими лакированными волосами и оливковым загаром. Гоген, бывший на этом сеансе, шутя сказал:
«А знаете, мадам Жину, ваш портрет будет висеть в Париже, в музее Лувра».
Зря Поль Гоген подшучивал, ведь он был очень близок к истине.
Как-то они блуждали по пустынным золотым осенним садам.
Присели отдохнуть.
Солнце, тишина, багряные листья – все располагало к отдыху, беседе. Вдруг послышался крик кукушки.
Глаза Гогена сверкнули.
«Это моя птица. Я буду считать года».
Кукушка кричала долго, Поль сбился со счета… Птица умолкла.
Ван Гог сидел бледный, молчал. Гоген, огромный, тяжеловесный, опустил свою могучую руку на тощее плечо Винсента.
– Не хандри, – промолвил Гоген, – сейчас кукушка насчитает тебе сто лет жизни.
И… о чудо! Раздался крик птицы.
Лицо Ван Гога стало багровым…
«Ку-ку, ку-ку» – повисло в тишине короткое пение кукушки.
– Два года, два года, – твердил Ван Гог, глядя в землю.
– Пустые суеверия, – шутил Гоген.
С этого дня жизнь будто пошла наискосок. Вроде все было по-старому. Днем писали, вечером посещали кафе, пили абсент, заходили в иные места. Но та тончайшая нить, которая связывала друзей, была натянута до предела.
Гоген давил на Ван Гога.
Тот пробовал «писать от себя», но все было не то. Винсент – истинный сын природы, вся его страсть уходила на постижение ее тайн.
Гоген жил в выстроенном дворце эгоцентризма…Они были разные люди.
Великие.
Но непохожие.
Пропасть росла…
«Арль – самая жалкая дыра на юге», – заявил Гоген. Винсент возмутился. Смолчал. Тетива ссоры натягивалась. Споры по любым пустякам участились. Особенно неладно было с художественным кредо каждого – они были абсолютно полярны. И не было в мире клея, чтобы скрепить их дружбу.
«Атмосфера во время наших споров наэлектризована до предела», – признается брату Винсент.
Гоген решил уехать… Ван Гог неожиданно бросается на него с бритвой, Гоген останавливает его магнетическим взглядом «человека с Марса».
А сам Ван Гог? Он убегает домой и в неистовстве отрезает себе бритвой ухо.
Кровь… Врачи. Полиция. Ван Гог в больнице…
«Буйное помешательство», – гласил диагноз.
Примчался Тео. Казалось, что это финал.
Нет, впереди у него еще был год. Так нагадала кукушка.
Год страданий и счастья…
Через десять дней Ван Гог был уже вменяем, но очень слаб.
Вскоре, уже из дома, он пишет Тео:
«Прошу тебя, решительно выкинь из головы твою грустную поездку и мою болезнь…»
«Прости меня» – звучит в этом трогательном письме. Художник вновь обретает силу. Он пишет натюрморты, автопортреты, пейзажи.
«Все к лучшему в этом лучшем из миров, как можно в этом сомневаться?» – заявляет Ван Гог. – Мне так хочется работать, что я поражен, – как бы подтверждает слова старика Панглоса сам Винсент.
Но не будем наивны.
С этого мига художник создает еще не один шедевр. Но будет это сделано в промежутках между мраком и светом.
Вскоре в Арль приезжает Синьяк, он видит перед собой здорового человека, «рассуждающего совершенно разумно». Оба художника вошли в запертую мастерскую.
Со стен на изумленного Синьяка глядели невиданные по силе, чистоте, энергии полотна. Десятки бесценных картин.
Влага застлала глаза Поля Синьяка.
Он отвернулся.
За окнами мастерской мальчишки прилипли к стеклам.