Игорь Демин – Кнут (страница 8)
Кнут и сам бы не отказался от помощи: схватиться на ровном берегу было не за что, завихрения течения отгоняли лодку от берега, а якорь никак не мог зацепиться за ровное плотное, еще вчера бывшее поверхностью ухоженного газона, дно. Но хозяин острова не торопился помогать. Подошел, встал напротив с гордо поднятой головой и смотрел внимательно, не отрываясь, словно пытался понять, что за гость пожаловал на его территорию и стоит ли ему доверять.
Во взгляде настоятеля читался вызов, но чем дольше продолжалась молчаливая пауза, тем более противоречивые чувства отражались на лице. Надменная гордость сменилась осторожным любопытством, потом удивлением, оттенками гнева и презрения. Он не прятал эмоции: откровенно рассматривал одежду и снаряжение Кнута, переводил взгляд на лодку и обратно, все время пытался что–то сказать, но не мог решиться. Слова не раз готовы были сорваться с губ, но оставались невысказанными.
И только когда Кнут наконец выбрался на берег, священник осторожно произнес:
— Ты же не Харон?
В вопросе смешались вызов, надежда и сомнение. Кнут отрицательно помахал головой.
Батюшка удовлетворенно хмыкнул, продолжая напряженно оглядывать незнакомца. Как будто старался вспомнить что–то, но память отказывалась помогать.
— Тогда кто же ты?
Вопрос не застал врасплох. Но что говорить, юноша так и не придумал. Ссылаться на родной поселок? Так он все еще покрыт густым зеленым туманом и вряд ли человек «оттуда» вызовет доверие. Рассказать о родителях? Слишком долго. О зараженных и Ясене? Не ясно, с чего начинать.
Кто он сейчас? Как о себе сказать?
— Я Кнут.
Ответ удивил батюшку едва ли не сильнее, чем само появление незнакомца.
— Кнут?
— Кнут.
Священник снова всмотрелся в вооруженного юношу.
— Кнут?
— Кнут.
Не то чтобы странное имя успокоило. Скорее, само появление загадочного незнакомца перестало казаться священнику угрожающим. Кнут, и Кнут. Мало ли, кто и как себя называет. В глазах юноши ни злости, ни желания навредить. Так смотрят или безобидные чистые души, или хитрые, умеющие притворяться, казаться совсем не тем, кем являются. Батюшка склонялся ко второму.
— На беса ты не похож. Но, извини, и на ангела тоже. За душой моей пришел?
Кнут помотал головой, на этот раз недоуменно, но собеседник напрочь проигнорировал его реакцию.
— Что ж, начинай. Только учти, у твоих друзей ничего не вышло.
— Друзей?
— Друзей, — батюшка кивнул на продолжавших бесноваться зараженных.
— Каких друзей? — ни Димы, ни Ясеня, ни поселковых знакомых среди обращенных не было. Да и не могло быть.
— Твоих друзей, — в глазах священника плескалась сдобренная изрядной хитрецой насмешка.
— Нет у меня там друзей.
Уж чем, а умением уходить в глухую несознанку в разговоре со взрослыми в совершенстве владеет любой подросток. Тем более, если обвинения произносятся совсем уж безосновательные. Кнут приготовился к тому, что батюшка и дальше будет говорить странные вещи, но он неожиданно сник и горько вздохнул.
— На нет, и суда нет. Пойдем, отрок, поможешь мне. Заодно и посмотрим, кто ты таков.
Священник подошел к строению, на крыше которого только что сидел, и с усилием нажал на одно из окон. Раздался звонкий щелчок, створка открылась.
— С осени как сломано, — поделился с подоспевшим Кнутом, — Все руки не доходили мастера вызвать, починить. Поди–кась, пригодилось.
С удивительной для своих габаритов резвостью батюшка подпрыгнул, подтянулся на подоконник, перекинулся и подал руку. Втянул Кнута вовнутрь и снова посмотрел с хитрецой, словно все ждал от него чего–то и удивлялся, почему не мог дождаться. Хмыкнул удивленно, и, наконец, представился:
— Отцом Савелием меня зови.
Порылся на верхних полках огромного, во всю стену, стеллажа и достал моток пеньковой, в палец толщиной, веревки.
Кнут молча наблюдал за его действиями, и вдруг вспомнил то важное, что обязательно нужно говорить новичкам в этом мире.
— Отец Савелий, мне говорили, здесь нельзя своими именами называться. Надо прозвище придумать, иначе беда.
Настоятель посмотрел на юношу, как на блаженного.
— С чего бы это? Где это, здесь? И кто тебе подобное сказал?
В ответ на первые два вопроса Кнут мог только пожать плечами.
— Ясень.
И, предполагая расспросы, уточнил:
— Это человек, мой знакомый, очень хороший.
И добавил, подумав, что нужно сказать и это:
— Он умер.
— Не нужно мне никакое прозвище, — отмахнулся настоятель, — Савелием меня крестили, Савелием и буду. С чего бы мне от своего имени отказываться?
Священник будто бы задал вопрос, но слова его звучали окончательным приговором. И все–таки Кнут ответил:
— Так Ясень сказал. Меня Кнутом назвал и говорил, что надо забыть и прежнее имя, и прежнюю жизнь.
— С чего бы мне все забывать? — настоятель вскинулся с таким вызовом, словно перед ним стоял не робеющий в непривычной обстановке подросток, а человек возрастом и силой как минимум равный, а то и превосходящий.
— Ясень какой–то. Прозвища как у уголовников. Прежняя жизнь. Моя жизнь здесь. Я чувствую себя. Моя душа в теле. И что бы здесь не произошло, я буду на своем месте. Служить Богу. А ты или иди мимо, своей дорогой, или помогай.
По узкой лестнице через небольшой, едва выпрямиться, чердак, Савелий взобрался на крышу и разъяснил напарнику план. Перегнулся через край, дождался, когда ближайший зомби задерет руки повыше и накинул лассо. Веревка охватила подмышки зараженного, затянулась и потащила наверх. Были бы противники сильнее, вторая часть плана пленения оказалась бы слишком опасной. Но со слабыми не успевшими набрать силу мутантами дело шло как по маслу.
Батюшка наваливался на пленника, прижимал к пологому скату, а Кнут накидывал петлю на ноги. Потерявший опору и подвижность зараженный уже не мог сопротивляться и оказывался спелёнатым веревками по рукам и ногам. Скоро все пятеро легли на крыше рядком, урчавшие, извивающиеся, но способные разве что перекатываться с места на место. Благо, связывающая все пять тел вместе веревка не давала им отправить себя в свободный полет.
Савелий окрестил каждого, приложил снятый с себя нательный крест ко лбам, прочитал несколько коротких молитв и, перекинув веревку через вентиляционный столбик, аккуратно опустил на землю все пять связанных тел. Спустился через чердак сам, подозвал подоспевшего Кнута, и совершил с ним то же священнодействие, что и ранее со спелёнатыми зомби.
Вместе затащили волочащихся как связка сосисок зараженных в церковь и стянули в единый сноп посреди главного зала.
— Отойди в угол. Как бы они ни бились, не мешай. Плохо станет — уходи. Но ко мне не приближайся.
Кнут не знал правил поведения в церкви, а потому, помявшись, облокотился о стену и опустился на пол.
Необычная возвышенность обстановки, иконы с серьезными наполненными печалью и состраданием ликами святых, свет десятков свечей гипнотизировали непривычного к церковным службам сельского паренька. Тусклое естественное освещение скрадывало окружающие предметы, погружало в тяжелые мысли. Наверное, ощущения в церкви и должны быть такими — навевающими безотчетную тоску, заставляющими погрузиться внутрь себя и вознестись ввысь, вслед за звучащим нараспев голосом священника, вместе с возвышающими песнопениями церковного хора.
Савелий зашел за иконостас и вышел оттуда с красивой белой накидкой поверх рясы и толстой Библией в красивом обшитом золотыми нитками переплете. Движения священнослужителя стали неторопливыми, степенными, в такт покачивающемуся кадилу.
Встал посреди зала, осенил себя крестным знамением, и начал читать молитвы, нараспев, повышая голос в моменты обращения к Богу. Торжественность и величие в жестах и взгляде смешивались с мрачной готовностью к свершению дела, требующего максимального напряжения сил. Аромат ладана заполнял зал, смешивался с запахом прогорающих восковых свечей и еще чего–то, уютного, привычного, успокающего.
Отец Савелий взывал к Богу о помощи, просил спасти и исцелить попавших в беду людей. Слова раздавались по всему залу, отражались от стен, сливались в единую симфонию, поднимались к куполу и исчезали там, словно возносились в небеса. Кнут читал о акустике в церквях и концертных залах, но научные теории интересны и важны у книжных полок. Здесь же, в церкви, перед глазами десятков икон молитвы казались волей самого Бога, передавшего верному слуге часть своей власти. И становилось понятно, невозможно было этого не понять, почему церкви строят высокими и массивными. Молитвы не должны звучать тихо, блуждая в тесных комнатах и узких коридорах. Им место в вышине, там, ближе к Господу и тем людям, кого верующие называли святыми.
Кнут затих, старался не двигаться, стать как можно незаметнее и меньше. Как бы священнодействие не поражало непривыкшего к красоте и мощи юношу, но оно творилось не для него. Выйди Кнут из церкви, упади в обморок, провались в преисподнюю, отец Савелий и не заметит. Все его внимание и силы приковывали те пятеро несчастных, ради спасения которых он обращался к Господу.
Движения священнослужителя становились размашистее, голос громче, и зараженные словно прониклись происходящим. В самые торжественные моменты они застывали, загипнотизированные, но стоило батюшке замолчать, подойти слишком близко, попытаться приложить к лбам бесноватых Библию, они снова начинали биться, рычать, скалить зубы, стараться схватить приблизившуюся руку.