Игорь Данилевский – История Украины (страница 12)
Этот рассказ о визите царицы Савеи в Иерусалим отдаленно напоминает летописную статью о поездке Ольги в Константинополь. Ольга отправляется в Константинополь, чтобы испытать его правителя загадками (как царица Савская Соломона). Однако константинопольский император, в отличие от легендарного правителя Иерусалима, оказывается не в состоянии объяснить приехавшей «царице» (да и себе самому) ее вопросы. Не разгадав истинный смысл предложений Ольги, он вынужден против своей воли выполнить все ее желания и признать ее мудрость («переклюкала мя еси», т. е., «обманула меня»), В результате византийский император и древнерусская княгиня меняются «ролями». Теперь он. пораженный мудростью Ольги (как царит Савская, пораженная ответами Соломона), одаривает ее золотом, серебром, дорогими тканями и различными сосудами — всем тем, что Соломон получал ежегодно в дар от соседних правителей.
Такое сопоставление может показаться неубедительным. Но в данном случае мы имеем редкое — и тем более ценное — прямое подтверждение своих наблюдений. Завершив рассказ о поездке Ольги, летописец уточняет: «Се же бысть, яко же и при Соломане приде царица Ефиопь-ская к Соломану… тако же к си блаженная Ольга искаше доброе мудрости Божьи». Без него доказать близость образов летописной Ольги и библейской царицы Савской было бы невозможно.
Прямое же сопоставление княгини Ольги с «царицей Эфиопской» заставляет признать в, казалось бы. фольклорном по происхождению рассказе скрытый библейский мотив — хотя и в карнавальном, «перевернутом» виде.
Такой вариант вполне соответствует смыслу пророчества из Евангелия от Матфея: «Царица южная восстанет на суд с родом сим и осудит его, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона» (Матф 12 42). Кстати, именно к этому стиху отсылается читатель и в «Хронике» Георгия Амартола: «о ней же Господь глагола: "цесарица Ужска приде от конець земли, да видить премудрость Соломоню"».
Повторим еще раз: подобная интерпретация летописного текста могла выглядеть спорной, если бы летописец на закрепил ее прямым указанием на семантическое тождество Ольги и царицы Савской. Так что, «фольклорные», казалось бы, сюжеты в летописи оказываются сплошь и рядом книжными, наполненными вполне христианским содержанием.
Отождествление Ольги с царицей «южной», «эфиопской» заслуживает особого внимания. По сути, в данном рассказе речь идет о том, что Русь перенимает у Византии пальму первенства в христианском мире — буквально с момента крещения первой княгини-христианки.
Не обошлось без недоразумений и при истолковании летописного рассказа о погребении княгини-христианки. Там не указывается, где именно похоронена Ольга, летописец отмечает лишь: «погребоша ю [т. е. её] на месте». А. А. Шахматов, а вслед за ним М. Н. Тихомиров усмотрели в том «какую-то неточность, вернее оборванность фразы». Но в древнем проложном сказании (под 11 июля) объясняется, что Ольга завещала себя «погрести с землею равно, а могылы не сыпати». По мнению Д.С. Лихачева, «могила Ольги поэтому могла быть плохо известна в народе». Однако о незнании или забвении места погребения знаменитой княгини вряд ли можно вести речь, поскольку позднее ее останки были перезахоронены в Десятинной церкви (хотя летопись об этом и молчит). А чтобы совершить перенесение мощей, очевидно, необходимо знать, где они были первоначально погребены.
Особое место в летописных легендах занимают предания о сыне
Игоря, князе Святославе — фигуре уже вполне исторической. Мы даже можем представить себе, как он выглядел, благодаря уже упоминавшемуся византийскому историку Льву Диакону: «Государь [Иоанн Цимисхий]… покрытый вызолоченными доспехами, подъехал верхом к берегу Истра, ведя за собою многочисленный отряд сверкавших золотом вооруженных всадников. Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми, бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос[9] — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал».
Автор этого описания вряд ли сам видел киевского князя, но. как полагают многие, в целом верно изобразил его наружность, опираясь на рассказы очевидцев. Впрочем, современные историки подчеркивают, что Лев Диакон стремился следовать в таких случаях древним авторам, а облик Святослава в его изложении очень напоминает описание Атиллы, оставленное византийским автором V века Приском Панийским. Тот, скажем, отмечает, что Атилла «во всем… выказывал умеренность: так, например, гостям подавались чаши золотые и серебряные, а его кубок был деревянный. Одежда его также была скромна и ничем не отличалась от других, кроме чистоты; ни висевший у него сбоку меч, ни перевязи варварской обуви, ни узда его коня не были украшены, как у других скифов, золотом, каменьями или чем-либо другим ценным».
В отличие от своей матери, Святослав не склонен был принимать христианство, на что часто обращают внимание современные нам авторы. Большую часть жизни он провел в военных походах, смысл которых, однако, судя по летописным записям, не был ясен его современникам. Те якобы заявляли ему: «Ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своей ся охабивъ [т. е… свою покинул]». Действительно, князь мало уделял внимания собственным владениям, поручив их сначала своей престарелой матери, а затем сыновьям. Зато ему удалось сокрушить могущество Хазарского каганата, дойти до Каспия, а затем несколько лет воевать в Болгарии. С последними походами, предпринятыми по договоренности с Византийской империей, связаны довольно любопытные моменты.
Так. загадкой для современного читателя является заявление Святослава Игоревича: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середа в земли моей». Если само желание перенести столицу в некий Переяславец представляется большинству исследователей достаточно логичным (при этом они часто ссылаются на греческого историка Скилицу, который писал, что Болгария привлекала Святослава своими богатствами), то ответить с позиций
Естественно, речь Святослава — не протокольная запись, а текст, созданный летописцем-христианином и имеющий, скорее всего, литературную основу. При обращении к другим древнерусским источникам оказывается, что выражение «середа земли» является устойчивым оборотом. Его, например, можно встретить в «Голубиной книге», восходящей к домонгольскому времени. В ней об Иерусалиме говорится, что «тут у нас
Однако мог ли киевский летописец связывать образ Иерусалима с болгарским Переяславцем? Для такого предположения имеются некоторые основания.
Официальное принятие в 864 г. болгарским князем Борисом I (852–889) христианства стало прологом к настойчивым попыткам Первого Болгарского царства добиться политической независимости от Византии и автокефалии своей церкви. Уже сын Бориса, князь Симеон I (893–927) одержал ряд побед над Византией и вынудил ее заключить мир. Согласно договору, греки теперь должны были ежегодно выплачивать Болгарии солидную дань. Кроме того, Симеон присвоил титул «василевса ромеев», поставил в 893 г. на болгарскую епископскую кафедру Климента Охридского — ученика и последователя свв. Кирилла и Мефодия, а Преславский собор принял решение заменить греческий язык в богослужении славянским. Одновременно столица Болгарского царства была перенесена из Плиски в Преслав (Преслав Великий). Сын Симеона. Петр (927–969) в 927 г. заключил новый договор с Романом I Лакапином и женился на внучке императора Марии. Это дало возможность официально закрепить за болгарским правителем титул «васи-левса ромеев». Византия обязалась по-прежнему выплачивать Болгарии ежегодную дань (подвидом содержания византийской принцессы), а болгарская церковь получала патриаршество. Таким образом, новая столица I Болгарского царства в определенном смысле перенимала у Константинополя статус центра православного (при всей условности применения данного термина к этому периоду) мира.
Пытаясь ослабить влияние Болгарии, византийский император Никифор Фока обратился к Святославу с предложением напасть на нее. Во время первого похода (968) Святослав захватил низовья Дуная, где, возможно, существовал город Переяславец (известен только по сообщению «Повести временных лет»). Во время второй болгарской экспедиции (969) Святослав захватил уже самую столицу Болгарского царства — Великий Преслав, взял в плен болгарского царя Бориса II (969–972). все его семейство и брата Романа. В «Повести же временных лет» под 6479/971 годом сообщается об осаде и взятии княжеской дружиной Переяславца: «Приде Святославъ в Переяславець, и затворишася Болгаре въ граде. И излезоша Болгаре на сечю проливу Святославу, и бысть сеча велика, и одоляху Болъгаре…И къ вечеру одоле Святославъ. и взя градъ копьемъ»). Так что, либо о захвате столицы Болгарского царства летописец умалчивает (что само по себе весьма странно), либо именно ее он называет Переяславцем (возможно, произвольно этимологизируя этот топоним).