Игорь Бурлаков – Столичный миф (страница 9)

Народ здесь меняется часто. Поначалу волонтеры искренне радуются зеркалам в лифте, кондиционерам даже в туалете и хорошей медицинской страховке. Вполне можно жить. Но спустя год зарплата уже не кажется такой большой. Проклятая теория относительности, самый большой иллюзионист двадцатого века, еще через двенадцать месяцев превращает ее в явно недостаточную. Народ тихо бунтует и устраивает сидячую забастовку. Тогда Чингиз приказывает очистить палубы. Команду списывают на берег. А светлые кабинеты наполняют радостные новобранцы.

Сам Чингиз говорил, что молодежи сначала надо дать окрепнуть, заматереть, зажраться и вырастить в себе амбиции. А уже потом посылать их всех на х… А про себя же он думал, что, пожалуй, ради этого карнавального месяца щенячьей радости можно допускать раз в два года кадровую неразбериху.

Но к неприметному офису в переделанном детском садике все вышесказанное не относится совсем. В этом трюме — потомственные канцелярские крысы. У них почти нет человеческих страстей и слабостей. У них нет пороков. Если они из организации уходят по своей воле — это очень дурной признак. Значит, судно дало течь и скоро, скоро сверкнет винтами и килем, сокровенным, что положено являть под дневной свет только докам, и пойдет считать мили до дна. Но из «Чингиз-Ойл» они пока не бегут.

Бывает, сюда даже наведывается сам Чингиз. Хотя он последний год хандрит и со своей красавицы яхты, намертво пришвартованной у крайнего пирса кагэбэшенского яхт-клуба в Водниках, слезает редко. Иногда в бинокль часами рассматривает берег, не имея ни малейшего желания на него ступать. Иногда ловит на жеваный хлеб бычков. А чаще, попив водянистого и, на вкус его жены, отдающего мочой дешевого пива, смотрит в небо.

17

Пройдя вдоль длинного стола большой кабинет насквозь, пересчитав шесть окон, смотрящих на отделение милиции, мужик с собакой остановился перед узкой черной дверью — слева от тени деревянной башенки напольных часов. Пес занервничал: значит, Чингиз уже здесь.

Без стука вошедший открыл черную дверь. Это комната отдыха. Здесь президенту полагается в полдень кушать жидкую овсянку, сваренную на воде племянницей-секретаршей. Потом полчаса отдыхать на диване.

Шторы подняты. В темном углу, куда никогда не достанет солнце, стоит сейф-циклоп. Большая серая квадратная голова на высокой забетонированной в полу ножке. Посреди дверцы — блестящий диск с цифрами. Рядом чуть слышно журчит холодильник. Три кресла в центре комнаты поставлены кругом. Два человека у окна. Пожилой обернулся, услышав шаги:

— Здоров, Петр Егорович, — голос основателя «Чингиз-Ойл» был низок и шерстист, как и он сам, мшистый гном, мутивший на Москве воду никак не меньше полувека. Вошедший переложил поводок в левую руку, посмотрел в желтовато-серое лицо Чингиза: стар стал, стар, и никакой загар этого не скроет, да что тут вообще поделаешь, потом пожал руку и неторопливо ответил:

— Здравствуй, Андрей Иванович.

От окна отошел человек помоложе — в бежевых вельветовых штанах и тонком льняном свитере. За несолидный возраст они звали его просто Слава. Петра Егоровича Слава не любил, потому пожал руку молча. Постояли, посмотрели друг на друга. Потом сели. Чингиз с видимым облегчением.

Чингиз залез в боковой карман черного пиджака и вытащил фотографию, протянул Петру. Маленькая полароидовская карточка: из земли торчит труба, на ней вентиль и ответвление в сторону.

— Это зачем? — Петр Егорович серьезно посмотрел на Славу. Тот ухмыльнулся:

— Для удовольствия. Мы эту штуку хотим вот там вкопать. — Он показал на глухую стену кабинета:

— Перед входом.

— Да? — безразлично произнес Петр Егорович. — А где именно?

— Где клумба была. Которую ты заасфальтировал в том году.

— Чего скажешь? — поинтересовался Чингиз. — По-моему, красиво.

— Красиво — копай. Но только потом будешь сам из машины перед воротами вылезать. Я клумбу снес, потому что из-за нее машину к подъезду не поставишь — а это нарушение безопасности. Так что я против.

Петр Егорович и так и этак поворачивал фотографии — ну, не иначе, как сам Гриша Гусарский вышел из запоя. Кроме него, такую страсть никому не сотворить. Стильный мужик. Ничего не скажешь. Стильный. Ему бы еще уши отрезать — вылитый Гоген.

— Что-то я не пойму… Гусарский уже как месяц за бугром. — Задумался вслух Петр Егорович. Посмотрел на Славу: — Я вот тут все подслушиваю, подсматриваю: кто с кем, что да как — не работа, стрихнин. Мне бы раньше молоко выдавали. В полдень по стакану. Интриги плету… А потом вдруг какой-то алкаш раздобывает прямой телефон Чингиза или тебя. А я ничего об этом знать не знаю. Представляешь, начальник отдела безопасности — и не знаю. Может, не надо мне тебя охранять?

Плохая ухмылка у Славы. Ну, да политик всегда сумеет отмазаться.

— Не наезжай. — откликнулся Чингиз. — Дался тебе твой Гусарский… Это не он. Это арматура с 12-23-бис. Я велел с вышки снять и сюда привезти. Дай, думаю, народ порадую. Представляешь? — Он щелкнул острым высохшим пальцем по фотографии: — Тут даже вентиль крутится. Я сегодня уже попробовал. А чего, нельзя там газон пододвинуть?

— Нет. Там какая-то труба старая из земли торчит и люк на ней, мне газовщики ее обещали переложить, но такие бабки попросили…

Петр Егорович задумался о деньгах и московских подземельях. Чингиз посмотрел на окно с решеткой и с тоской вспомнил свою яхту. Слава размышлял, отчего вояки такие тормозные; с другой стороны, а ты побегай по полю боя, где руки-ноги оторванные и кишки на проводах. Нормальный человек точно с ума сойдет. А вояки, ничего, спят даже потом. Что спят, даже детей делают. Но мозги у них все-таки совсем специальные.

— Так. — После паузы начал Петр Егорович свою грустную повесть, ради которой они собрались здесь. — Колдун, черт бы его побрал, благополучно долетел. Приземлился. Но сел в чужую машину и оторвался от нашей охраны.

Слава выругался. Чингиз прикрыл глаза — он об этом откуда-то знал с самого утра. Когда Петр Егорович ему позвонил, по разговору сразу почувствовал: уже знает.

— А что, может, машина ему мала показалась? — спросил Слава.

— Я ему президентский «Линкольн» послал.

Слава засопел: его так не встречали. Почесал нос:

— А кой черт его сюда вообще принесло?

Петр Егорович посмотрел на Чингиза. Тот пожал плечами:

— Посмотреть Москву захотел.

— А…

— Ребята проследили номер машины, вышли на хозяина. Вечером первого мая паренек, что вез колдуна в Москву, вернулся к себе домой на другой машине. Но наш человек его опознал.

— Постой, постой. — Проявил интерес Чингиз. — А что за наш человек?

— Добрый День.

Все трое выругались. Петр Егорович опустил руку, успокоил собаку:

— Лежать, лежать.

— Как, Добрый День? — вспомнил Слава. — Так мы же его на новый год похоронили?

— Да? — откликнулся Чингиз.

— Потом выяснилось, что это был не Добрый День. Это был Портвейн.

Все трое выругались. Слава заметно погрустнел:

— Я, Петр Егорович, твоей охраны боюсь больше, чем бандитов. Ей-богу. И откуда ты только берешь таких отморозков?

— А я люблю отморозков. — Петр Семенович усмехнулся: — Не нравится — возьми да издай закон против бандитизма. — Нехорошо ухмыльнулся: — Народ тебе потом памятник поставит.

На Москве три нелегальных системы: блатные, рекет и отморозки. Первые со вторыми как-то уживаются: не все гулять на воле лихим спортсменам, а в печальных местах закон правят не они. Приходится уживаться. На третьих управы почти нет. Когда кто-то кому-то отрезает уши крышкой от банки с тушенкой или взрывает бомбу на кладбище — так это они. Другим такое не с руки, а может, просто не под силу. Правда, отморозков остается все меньше и меньше.

— Так вот. — Петр Егорович посмотрел Чингизу в лицо:

— Три часа назад выяснилось, что эта машина, на которой вчера приехал пацан, принадлежит керосинщикам.

Все трое выругались.

— Сам я во все ваши сказки про Колдуна не верю. По мне, хочет слинять — пусть линяет. Пусть он теперь у них кровушки отсосет.

Слава заложил ногу на ногу:

— А я вот помню, Колдун мне как-то говорил, что у керосинщиков в пластах давление больше. Что он у них мог бы поднять добычу не на полтора процента, а на два-три.

Петр Егорович вздохнул:

— X… он свой поднимает. А не добычу. Этот аферист каким-то образом скручивает счетчики в наших нефтепроводах. Я бы очень хотел узнать, как именно он это делает.

— Но Колдун под запретом, — сразу прервал умную, в общем-то, мысль Чингиз.

Все трое помолчали; потом выругались.

— Это все… Но вот на Москве нас пытаются подвинуть. Так быть не должно, — продолжил Слава. — Как я с людьми работать буду?

Петр Алексеевич кивнул:

— Зря так керосинщики…

Чингиз молчал. Он считал. «Полтора процента у нас в минус и два процента у них в плюс — если Колдун говорил правду, вернее, если мы правильно его поняли, он ведь не врет, ему незачем — значит, три с половиной процента разницы. Это невозможно много. Треть фонда развития. Значит, на одну треть мы будем слабее их. Половина цепочек, что из ненадежных, несовершенных и крайне хрупких людей он сплел за последний год, рассыплется. А как сложно их составлять! Это не с камнями возиться, Колдуну намного проще, недра, они и есть недра…»

Чингиз вынул из карманчика рубашки валидольную трубочку. Сковырнул пробку. На ладонь вытряс ком ваты. Осторожно вынул из него светящуюся горошину.