Игорь Бурлаков – Столичный миф (страница 43)

Пожалуй, стоит прожить каких-нибудь пятьдесят лет, чтобы увидеть это все своими глазами. Путешествия во времени — самые дешевые и комфортабельные. Живешь-живешь, а мир за окном меняется сам собою.

Но пока лишь чернеют поля там, где умные московские головы уже мыслят полутораметровые канализационные трубы и прикидывают будущие станции скоростного метро. Пока здесь мокрые лобастые поля. С редкой прозеленью. Весна почти кончилась. Так, мелкие детали остаются. Все уже почти сделано.

Шесть дней назад со спящей земли Весна за кончик стащила белую простынь. Что говорить, к концу зимы покровы измяты и весьма нечисты. Их не жалко смывать дочиста. Нет травы, нет листвы поначалу. Но черному телу недолго быть голым. Земля просыпается. Моросит дождь, и все, что может расти, — растет.

Моросит дождь, и кажется под вечер, что это осень вернулась. Странная неопределенность черной весны. Чье сердце вынесет осень, зиму и снова осень? Приходит в сумерках такая тоска…

Но сегодня к утру Весна подарила дымку. На пустые окна повесила зеленый тюль. Развернула припрятанную листву. Вот и все. Шестого мая к полудню весна кончилась почти вся.

45

Ниночка жила в поселке в пяти километрах от аэропорта. Слишком близко жила — чтобы спать ночью крепко, позабыв напрочь о самолетных двигателях. И слишком далеко — для того, чтобы на работу ходить пешком. Хотя вряд ли б она решилась идти в аэропорт пешком.

Летом на обочине слишком пыльно. Мелкий песок и пыль тянутся вслед грузовикам. Коричневая пудра кружится и липнет к лицу. После такой прогулки надо мыть голову и чистить туфли.

Зимой, весной и осенью машины в пять минут забрызгают с ног до головы жидкой дорожной грязью. Она масляниста на вид, черна на цвет и едко-солена на вкус. Гвоздики в обуви от нее ржавеют. Если не смазывать сапожки касторовым маслом, то скоро на их коже выступят белые кристаллики.

Поэтому Ниночка никогда не ходила на работу пешком. Ведь с утра и до позднего вечера напротив ее дома останавливается автобус. По весенней распутице скользкие глинистые следы гусеничных тракторов тут и там пересекают асфальтовый проселок. Натыкаясь на них, автобус пускается в слалом. Страшно — ух!

В аэропорту Ниночка оформляла грузы для своей турфирмы. Сидела Ниночка вместе со сменщицей в маленькой комнатушке на втором этаже, прямо под неоновой надписью «Москва» — если смотреть со стороны летного поля. Черный письменный стол, два стула: на гнутых трубках натянуты два клочка темной клеенки с мелкими дырочками — сиденье и спинка. Вот и вся обстановка; не считая полупустой чашки кофе на столе перед телефоном.

Хорошо — окно большое. Зеленоватое стекло в дюралевой раме. За ним — ровное поле. Слева бетонный забор. Справа — зубчики леса на горизонте. Низкий, приземистый тягач осторожно тянет Ту-154 мимо длинного здания аэропорта. Горит на солнце красная полоска над иллюминаторами. Медленно крутятся широкие колеса на тонконогом шасси.

Ниночка почувствовала взгляд и неохотно отвернулась от окна. На стуле с другой стороны ее стола появился мужик. Небритое лицо, черная нейлоновая куртка. Он смотрел на нее в упор:

— Привет.

— Здравствуйте, — растерявшись, ответила она.

— Тебя как зовут?

— Нина.

Добрый День оценил ее волосы: распущены, но расчесаны волосок к волоску. Будто одним пластом из светлого клена отхватил их секунду назад теплый резец. Теплый резец в доброй руке.

— Ниночка, давай слетаем в Стамбул? Окунемся в Золотой Рог, сходим в мечеть, позагораем — хорошо позагораем, там сейчас в самый раз, а летом там будет жарко — а потом я на тебе женюсь, а?

— Э… — Ниночке было девятнадцать.

— Что, красавица, служба не пускает?

— Ага.

— Тогда отправь ты меня сегодня шоп-туром в Турцию. Надо — во! — Он провел большим пальцем возле шеи. На суставе была свежая ссадина.

Ниночка кивнула и сорвала с телефона трубку. Добрый День сосредоточился: кофе, судя по запаху, — растворимый.

Ниночка знала, что ее турфирма сначала оплачивает чартерный рейс — перелет из Москвы в Стамбул, а потом набивает в самолет столько народу, сколько туда войдет. А туда входит много, пока пилоты не опомнятся и не начнут ругаться сильнее обычного; намекая таким образом на особую премию за риск. Но намек не будет понят, и премия не будет выплачена — потому что риска никакого нет. Ил-86 — хороший самолет. По его салон-сараю табунами ходят мешочники, а он в это время летит в Турцию. Летит в Турцию над облаками, горами и морем со скоростью двести метров в секунду.

— Без места полетишь? — Ниночка отняла микрофон ото рта.

— Конечно. Вон, на сумку сяду.

Она кивнула и продолжила что-то напористо объяснять голосу из пустоты. Потом бросила трубку и выдвинула ящик стола. Достала пачку пропечатанных квитанций за перевес багажа:

— Давай паспорт.

Добрый День полез в карман куртки. Написав первую строчку детским аккуратным почерком, Ниночка вздохнула: нет у нее хватки ушлых девиц из московского офиса. Те клиента не то что разводят, они с ним играют. А она, простушка, такого мужика упускает! Подняла глаза:

— А я вот когда полечу туда, обязательно все облазаю.

Ниночка снова вздохнула: она в Стамбуле не была никогда. Хотя отправила и встретила багажа, наверное, уже с тысячу тонн. Пересчитала деньги, отдала сдачу. Прочитала длинную надпись, потом поставила росчерк поверх зеленой печати. Разорвала бумагу пополам, левую половину отдала Доброму Дню.

Добрый День неторопливо проверил, как она переписала из загранпаспорта его фамилию латинскими буквами, потом положил документы во внутренний карман куртки. Застегнул его на «молнию». Добрый День улыбнулся: теперь он уже не просто беглец. Он член туристической группы 32/7. В Стамбульском аэропорту турки за пять долларов дадут ему визу.

Ниночка посмотрела на розовые пластмассовые часики-браслет: пора. Сейчас из красного «Икаруса» у третьего подъезда уже начали выгружаться челноки из тургруппы 32/7.

Они вместе подошли к двери. Добрый День вышел первым. Пока она запирала замок, он, опершись обоими руками о поручень балкона, быстро оглядел зал.

Хорошо в аэропорту в летную погоду. И плохо, когда маешься, пережидая снегопад или грозу. Толпа в каменном зале неудержимо растет и неукротимо звереет. Да, конечно, в такой толпе легче затеряться. Да, конечно, с такой толпой легче миновать таможенников, когда аэродромные службы откроют шлюзы. Но вот беда, снявшись с места, так тяжело останавливаться; ведь дорога уже щекочет пятки, а впереди мерцают радужные перспективы.

Они прошли бок о бок весь узкий балкон до конца, потом спустились на служебном лифте на первый этаж. Пересекли зал. Добрый День придержал Ниночке тугую стеклянную дверь подъезда:

— Спасибо тебе, Ниночка.

Она поняла, что сейчас он шагнет назад и из ее жизни пропадет навсегда. Ее розовые ненакрашенные губки на мгновение вытянулись в трубочку. Потом она вспомнила, что только что, благодаря ему, она в первый раз в жизни наехала на своего начальника и добилась своего. Кивнула, улыбнулась и выскочила на улицу.

46

Пройдя контроль, Колдун обернулся. В сумраке редких газовых ламп блеснули два золотых колечка в его глазах. Потом он пошел дальше. Скоро его скрыли спины улетавших из Москвы пассажиров.

Леха посмотрел ему вслед. Постоял, поглядел на табло. Зеленые строки плыли так же плавно и обстоятельно, как и неделю назад, в ночь на первое мая. Люди кругом другие. Но все так же они кого-то ждут, того, кто еще кружит в небе. Или в последний раз прощаются у всех на глазах с теми, кто в это небо вот-вот уйдет. Ложка сладких слез, ложка горьких слез. На полный стакан безучастности. Получится аэропорт. А прохладная безучастность это спокойные глаза тех, кого уже проводили давно, или тех, кого никто не встречает. Они серьезны, они не ищут в толпе знакомых лиц. Они пройдут через нее, не замедляя шаг и не оглядываясь.

Эти люди реально смотрят на вещи: человек всегда одинок. На страшный суд не пошлешь заместителя, и там не помогут связи. Каждый отвечает за себя сам — когда дело доходит до серьезных вещей. А разве не из них состоит жизнь приличного человека?

Но в глубине души своей Леха был идеалист. Он верил, что в следующий раз, когда ему нужно будет лететь, его обязательно отвезет в аэропорт жена. И что она немного всплакнет на прощанье.

А если не всплакнет, то он ей… А почему, собственно говоря, не всплакнет? Он мужик умный, он не может ошибиться в выборе. Потому что, зачем же ему ошибаться?

Леха вздохнул, оглянулся вокруг. Подошел к прилавку у стеклянной стены, взял банку пива. Прихлебывая на ходу, никуда не торопясь, отправился к выходу.

Погода сегодня — лети хоть куда. По краям неба уже осела пена, и солнце для нас налито в край. Далеко-далеко, почти на горизонте, в самом конце взлетной полосы, стоит самолет, в котором сидит Лехин попутчик. Секунду за секундой пилот терпеливо выжидает команду: сегодня в воздухе тесно. Но вот, наконец, диспетчеры в небе над Домодедово нашли место и для него.

Турбины — на максимум. Отпущены тормоза. Земля под пилотской кабиной качнулась вниз, потом вернулась назад. Квадратные плиты поплыли под днищем. Частый лес посадочных фонарей плавно тронулся с места. Те, что ближе, — бежали быстрее, те, что дальше, казалось, застыли на месте. Постепенно гул самой ровной на свете дороги заполняет салон. Скорость растет. Дрожь берет всех пассажиров — от кончика носа до кончиков пальцев. Внутри бумажников зашевелились монеты. Тяжелые перстни отгибают пальцы, норовя колебаться сами по себе. Вибрация проняла всю машину — от стеклянного колпачка штурманской кабины до включенных мигалок на крыльях, от иголки антенны до поднятого к небу хвоста.