Игорь Бунич – Балтийская трагедия. Катастрофа. (страница 49)
Глядя на пламя, вырывающееся из трюмных люков выброшенного на камни «Шауляя», военком Ечин позднее вспоминал, что никогда ещё не испытывал такого горького разочарования.
«Хоть немцам не досталось», — успокаивал он себя.
16:05
Капитан транспорта «Калпакс» Эрнст Вейнсбергс продолжал держать судно в кильватер «Атису Кронвалдсу», шедшему впереди.
Последние два транспорта, уцелевшие от 1-го конвоя, держались вместе весь день, уклоняясь от непрерывных атак авиации противника. Бомбы падали у бортов, обрушивая на пароходы водяные столбы и стальной душ раскалённых осколков, но ни одна бомба в цель не попала.
Оба судна благополучно миновали Гогланд и вскоре справа по носу перед ними открылся остров Лавенсари.
На мостике «Калпакса» вместе с капитаном находились: старший помощник Шверст и второй штурман Коппель. Матрос Кокоришс стоял на руле. В трюмах «Калпакса» находилось более 1000 раненых, которых обслуживала бригада медиков во главе с военврачом Копыриным и молодой выпускницей Военно-медицинской академии Татьяной Разумеенко, которая весь день под бомбами продолжала оперировать раненых.
Налётов было не меньше сорока. Но теперь, когда за кормой уже начали таять очертания острова Гогланд, а по носу вылезал из воды Лавенсари, все облегчённо вздохнули и если и посматривали в небо, то в ожидании увидеть наконец свои истребители.
Две тройки самолётов, приближающихся на бреющем полёте с восточного направления, сначала вызвали даже вспышку радости. Самолёты были небольшие, изящные и никак не напоминали угловато-горбатые силуэты немецких бомбардировщиков.
Крупнокалиберные очереди, ударившие по ходовой рубке и командному мостику «Калпакса», рассеяли все иллюзии относительно принадлежности самолётов.
Посыпались стёкла. Ходовая рубка была обложена мешками с песком, но это помогло мало.
Убитым наповал свалился на штурвал рулевой Кокоришс. Схватился за бок и стал оседать на настил капитан Вейнсбергс. На рубке были убиты расчёты обоих пулемётов. К штурвалу встал второй штурман Коппель, а затем матрос Лобучкин.
Истребители развернулись и сделали ещё один заход на «Калпакс». Новый ливень свинца. Свалился на окровавленный настил матрос Лобучкин. Штурман Коппель был сражен очередью и упал мёртвым прямо на умирающего Лобучкина.
Старший штурман Шверст занял место у штурвала. За телеграфом остался стоять капитан, на боку которого расплывалось кровавое пятно. Кровь сочными каплями падала на настил. Хотя на «Калпаксе» была целая бригада медперсонала, никто из них на мостике не появился. А «мессершмитты» развернувшись пошли на третий заход, ведя огонь из пушек и пулемётов.
Убило матроса Михалкина, который поднимался на мостик, чтобы встать к рулю. Срезало двух сигнальщиков, повис на леерах военный комендант. На залитом кровью мостике и разбитой рубке грудой лежали убитые и раненые. Остался один старший штурман Шверст.
Он остался один, потому что истекающий кровью капитан Вейнсбергс потерял сознание.
Шверст стоял на руле, бросался к машинному телеграфу, управляя машиной, выскакивал на мостик, следя за воздушной обстановкой. И в этот момент появились бомбардировщики, нагоняя пароход с кормы. Видимо, от Гогланда их навели истребители, которые сделав три захода на «Калпакс», стремительно набрали высоту и ушли на запад.
16:20
Наверное, эта девятка «юнкерсов» долго искала цель, поскольку пикировщики навалились на «Калпакс» с небывалым остервенением. Одна за другой в транспорт попали три бомбы.
Первая бомба попала в самый большой 2-й трюм, набитый ранеными. Взрыв поднял в воздух вместе со снопом пламени десятки человеческих тел. Хлынувшая в трюмы вода быстро убила тех, кто возможно ещё уцелел при взрыве и не был оглушён.
«Калпакс» стал садиться носом.
Вторая бомба угодила в набитый ранеными 1-й трюм, и её взрыв смешался со страшным воем погибающих.
Третья бомба вывела из строя машинное отделение.
Бесцельность дальнейшей борьбы стала очевидна старшему штурману Шверсту. Он дал команду в машинное отделение спускать пар и выгрести жар из котлов, чтобы избежать взрыва.
Раненые и пассажиры метались по палубе.
Шверст дал команду спускать шлюпки, чтобы подобрать выброшенных за борт пассажиров и попытаться доставить их на Лавенсари. Вторую шлюпку он попытался спустить сам с помощью кого-то из пассажиров. Неожиданно концы оборвались, и шлюпка упала в воду вверх килем.
Судно быстро погружалось. Спасать раненых, уцелевших в кормовых трюмах, уже не было времени. Схватив нож, Шверст подбежал к закрытым трюмам, где находились раненые, и стал резать брезенты, не жалея ладоней и ногтей, чувствуя, как палуба уходит у него из-под ног.
16:30
Понимая, что он уже никому не в силах помочь, военврач Копырин сбросил в воду спасательный круг и прыгнул за борт тонущего «Калпакса». Вынырнув на поверхность, врач увидел в нескольких метрах от себя девочку-подростка. Копырин подогнал к ней круг и помог закрепиться на нём. Будучи хорошим пловцом, сам доктор поплыл дальше. Вскоре он натолкнулся на толстый деревянный брус и ухватился за него. Теперь можно было плыть и ждать, пока подберут.
Вдруг Копырин услышал женский голос, зовущий на помощь. Толкая впереди себя брус, Копырин поплыл на голос. Вскоре он увидел тонущую женщину. Это была его помощница на судне — хирург Татьяна Разумеенко. Она из последних сил держалась на поверхности воды. Подплыв к ней, Копырин отдал помощнице брус. Вдвоем держаться за него было невозможно — брус погружался в воду.
Сказав женщине несколько ободряющих слов, Копырин поплыл дальше искать что-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Больше его никто не видел...
Татьяна осталась одна. Неожиданно к ней подплыл, держась за доску, тот самый матрос Шуваенко, которому она накануне делала операцию. Вместе они подобрали ещё несколько досок. Матрос разбинтовал свои раны и связал бинтами все доски вместе. Получился плотик, на котором держаться было легче, чем на доске. Матрос Шуваенко стонал и скрипел зубами. У него открылось кровотечение, раны разъедала солёная вода. Он стал временами впадать в забытье.
Становилось все холодней. Закоченевшая Татьяна всё же нашла в себе силы поддерживать слабеющего спутника и ободрять его. К счастью, море было спокойным. Утлый плотик из досок, скрепленных бинтами, не выдержал бы даже небольшого волнения.
16:40
Лейтенант Александровский со своего командного поста управления зенитной артиллерией правого борта следил, как большие чёрные шары медленно подтягиваются к рее, сигнализируя, что крейсер «Киров» остановился. И стоит без хода.
Корабль прогремел якорь-цепью на Большом Кронштадтском рейде. По правому борту в лёгкой дымке виднелись очертания до слёз родного Кронштадта: купол Морского собора, трубы завода, тёмные силуэты фортов, железобетонным частоколом протянувшиеся от северного до южного берегов залива.
Последний налёт отряд выдержал у острова Лавенсари, после чего адмирал Трибуц приказал убрать параваны и идти дальше, увеличив ход до 15 узлов (чтобы не отстал «Суур-Тылл»). До Кронштадта дошли — не заметили.
Кто-то вспомнил, что сегодня субботний день — увольнение. Все рассмеялись. Где-то на южном берегу устрашающе гремела канонада, в небо поднимался чёрный дым. Боевая трансляция время от времени объявляла о готовности к воздушной тревоге.
Не успел «Киров» стать на якорь, как к его борту подлетел пограничный катер. Моряки вновь образовали живой конвейер, передавая на катер ящички и мешочки с ценностями Эстонского банка.
Наконец прозвучал отбой, и Александровский направился в кают-компанию. По дороге он был остановлен резкой командой: «Смирно! Встать к борту!» На катер сходил адмирал Трибуц.
В кают-компании Александровский застал контр-адмирала Дрозда, командира крейсера капитана 2-го ранга Сухорукова, военкома Столярова и командующего 10-м стрелковым корпусом генерала Николаева.
Адмирал Дрозд обратился к офицерам с казенным поздравлением по поводу «завершения похода». Потрясённый генерал Николаев был более понятен. «За два месяца я видел войну в различных и многообразных проявлениях. Приходилось проскакивать минные поля, быть под артиллерийским обстрелом, выдерживать массированные бомбовые удары, видеть гибель людей. Но такого состояния, какое было у меня на переходе, никогда не испытывал и, вероятно, вы, моряки, меня не поймёте. После этого перехода никакое сражение на суше удивить меня не может. Такого сложного переплета боевых событий в такой короткий по времени срок на земле быть не может. Подумать только — корабль на минном поле и по нему бьёт артиллерия, пикируют самолёты, охотятся подводные лодки и катера. Все это одновременно, да ещё к тому же корабль на волне раскачивается...»
Лейтенанту Александровскому генеральская патетика была не совсем понятна. Для молодого офицера переход из Таллинна в Кронштадт мало чем отличался от любого другого боевого похода. Бывало и похуже. Например, при прорыве из Моонзунда.
Мины, правда, нервировали немного. Но, в основном, практически весь переход лейтенант Александровский провёл на своём СПН. В перерыве между налётами немецкой авиации он занимался тем, что составлял дефектную ведомость на вверенную ему материальную часть и список того, что в первую очередь надо бы получить со складов по прибытии в Кронштадт. Ну а во время налётов пикировщиков просто не было времени для каких-то страхов и переживаний.