Игорь Бондаренко – Astrid (страница 19)

— Сиди! Ты — пьян! Поедешь со мной!

Машина рванулась. Задние колеса на скользкой дороге забуксовали, но все же, виляя, «опель» двинулся, и Астрид с облегчением вздохнула. Она действительно очень устала. Ей пришлось много танцевать. К тому же в один вечер на нее свалилось столько сюрпризов.

В тот же день после полудня — Астрид успела уже выспаться — к ней пришел Матиас.

— Мне стыдно за свое поведение вчера, — повинился он. — Все-таки эта русская водка — ужасная вещь. У меня просто раскалывается голова.

— Я сейчас приготовлю кофе, — предложила Астрид.

Урбан был мрачен. Он, конечно, чувствовал себя плохо, но что-то его еще угнетало.

— Матиас, что случилось? — наконец, не выдержав, спросила Астрид.

— Ничего особенного, — не очень любезно ответил он.

В таком тоне Ларсон не желала продолжать разговор. В конце концов, она перед ним ни в чем не виновата. Да и кто он ей? Но на этот раз она хитрила даже сама с собой. Она не хотела признаться даже себе, что Матиас стал ей небезразличен. Это был первый мужчина после смерти Павла, который вызвал в ней интерес.

Ее молчание Урбан воспринял как недовольство им и поспешил с объяснениями.

— Простите, Астрид. У меня действительно дурное настроение. Но дело тут не в нас с вами, а в мире, в котором мы живем…

— В мире?..

— Я выразился несколько фигурально. Я принес вам «Русского мальчика». — Урбан вынул из папки рисунок. Но Астрид даже не взглянула на него. Она ждала, что он конкретнее выразит свою мысль. Но Урбан молчал. Астрид принялась готовить кофе.

— Казалось, я давно уже привык ко всему. — заговорил наконец, Матиас. — Но вчера, а точнее сегодня, когда мы ночью ехали с Дойблером, он ерничал, можно сказать, издевался надо мной, говорил, что я — плохой немец. Потом сказал, что поступил новый приказ «Нахт унд небель эрлас»[7]. Скоро его доведут до сведения офицерского состава. Насколько я понял из его слов, этот приказ полностью развязывает руки вермахту на оккупированных русских территориях. И мне стало страшно за Германию! Если во Франции, где мне довелось быть, война все же носила некий оттенок рыцарского поединка, то в России она приняла характер чудовищной бойни! Здесь нет пощады ни женщинам, ни детям, ни старикам.

Астрид молчала. Она запомнила — «Нахт унд небель эрлас».

— Я встретился на днях со старым знакомым, — продолжал Урбан, — он служит в отделе формирования. Мы давно знаем друг друга, и он был предельно откровенен со мной: «Россия — это прорва! — сказал он мне. — Если мы и дальше будем нести такие потери, то Германия будет обескровлена, а само существование немецкой нации поставлено под угрозу. Мы латаем сейчас дыры призывниками 24—25 года. Причем одиночная подготовка этих юнцов недостаточна, поэтому через два-три дня они или гибнут, или попадают в госпиталь», — вот что он сказал мне.

— Вы сегодня в дурном расположении духа, — заметила Астрид.

— Это верно. Я вчера перечитывал «Русский дневник» Барлаха.

— Вы возите его с собой?

— А почему бы нет! Эта книга не запрещена. Вот послушайте, я сделал выписку. — Урбан достал блокнот и прочитал: — «Здесь, в степи, среди необъятных просторов и бесконечного горизонта, где все предметное, как одна могучая масса, вклубилось в бесконечность небес, я почувствовал скрытую необоримую силу». И еще: «Люди в могучих просторах, эти складки одеяний и коренастые фигуры, эти иссеченные ветром и непогодой лица — все это предстало передо мной и потрясло». Это был великий художник! — закончил Урбан.

— Удивительно сказано, — согласилась Астрид. — Удивительно, — еще раз повторила она. — То, что я сама смутно чувствовала, когда попала в Россию, выражено так ясно и точно. Он не только мастер кисти, но и слова.

— Вы так находите?

— Конечно. Я знаю, что Барлах преследовался. Он, кажется, умер?

— Да, он умер в Ростоке в тридцать восьмом году.

— Он был уже в преклонном возрасте?

— Да, ему было шестьдесят восемь лет. Последний раз я встречался с ним в тридцать седьмом году. Он был еще физически крепок. Но многие его работы уже были разрушены — и в Гюстрове, и в Гамбурге, и в Киле. Он не хотел больше жить. Вот одна из последних записей в его дневнике: «Свежеиспеченная эпоха меня не заполучит. Мой утлый челн погружается во тьму, я могу даже рассчитать время, когда захлебнусь».

— Теперь я вас понимаю, Матиас, когда вы решили оставить искусство.

— Да кто я? Я обыкновенный рисовальщик. Да и нет во мне той силы духа, которая была у Барлаха.

— Кончится война, вы еще молоды…

— Молод? Расин достиг зрелости к 28 годам. Правда, Мольеру было сорок лет, когда он создал первую из своих комедий. Но в живописи все по-другому. Развивать руку и воображение надо одновременно. Воображение же присуще молодости, когда сильны желания.

— Но вы сбрасываете со счетов опыт!

— Нет, почему же? С возрастом произведения могут стать более правильными, что ли. А правильность и открытия, по-моему, разные вещи.

— Возможно, — согласилась Ларсон.

Разговор о любимом предмете как бы успокоил Урбана, и Астрид была рада этому. Прощаясь с Матиасом, она попросила завтра не приходить к ней. На немой вопрос, который читался на его лице, она сказала только:

— Так надо, Матиас.

Вечером на другой день она встретилась с Кёле. Полину Георгиевну она отпустила пораньше.

— Выпьете чего-нибудь?

— Спасибо, ни спиртного, ни кофе врачи не рекомендуют мне. Но если не возражаете, я закурю.

— Пожалуйста.

По тому, с каким удовольствием он затянулся, Астрид поняла, что Кёле — заядлый курильщик.

— А что врачи говорят вам о курении?

— Это тот случай, когда я не внемлю их советам, — сказал Кёле. — Теперь слушайте меня внимательно. Материалы, которые вы представили, заинтересовали руководство. Тайниками пользоваться не надо. Однако вы по-прежнему должны шифровать сообщения и писать их невидимыми чернилами. Время от времени я буду наведываться к вам. Таганрог стал сейчас центром тыловой службы группы войск, поэтому у вас тут немалые возможности. По делам своей дивизии я нередко бываю в Таганроге.

— Вы служите в вермахте? — прервала Астрид.

— А вы думали, в Красной Армии?

— Нет… но тогда, когда вы пришли ко мне в гражданской одежде, я думала вы… с той стороны…

— Я служу в вермахте. — Кёле назвал дивизию. — Мы можем встречаться с вами совершенно открыто. Мы оба учились в свое время в Ростокском университете. Я только закончил его значительно раньше вас, в двадцать седьмом году, а вы поступили туда в двадцать шестом.

— Вот почему ваше лицо мне показалось очень знакомым.

— Это неудивительно. Младшекурсники обычно обращают внимание на старшекурсников и запоминают их. Я тоже помню многих, кто был курсом постарше, но из младших курсов — никого.

— Значит, у нас с вами сравнительно небольшая разница в летах?

— Да. Всего шесть лет. Вы удивлены? Я знаю, что выгляжу старше. Но, наверное, многое зависит от того, как человек прожил жизнь.

— Вы так хорошо осведомлены обо мне, — удивилась Ларсон.

— Это естественно. Я теперь ваш шеф. А шеф обязан знать о своей подчиненной как можно больше. Руководство прикомандировало меня к вам. Я должен заняться вашим «воспитанием». — Кёле первый раз за время их знакомства улыбнулся: — Речь идет о том, чтобы немного подучить вас агентурной работе, прежде чем мы расстанемся.

— Я очень рада этому! — воскликнула Астрид. — Вы не представляете себе, как я первое время страдала от одиночества.

— А Урбан? — спросил Кёле.

— Что — Урбан? Я уже немного рассказывала вам о нем. По-моему, это очень порядочный и честный человек.

— Возможно, возможно, — задумчиво проговорил Кёле. — При наших встречах вы будете рассказывать мне во всех подробностях о ваших разговорах, ну и обо всем.

— Разве я не вольна в своей личной жизни? — сказав это, Астрид невольно покраснела.

— Как вам сказать? У нас такая работа, что мы полностью не принадлежим себе. Вы влюблены в Урбана? — прямо спросил Кёле.

— Я не знаю, — растерянно проговорила Астрид. — Но он мне близок своими мыслями, чувствами.

— Я прошу вас только об одном, Астрид, не торопитесь. Присмотритесь к Урбану еще.

— Рано или поздно он узнает о наших встречах, что я могу сказать ему о вас?

— Скажите то, что я вам уже сказал. Нас вскормила одна альма-матер. Нам есть что вспомнить. Кроме того, нам есть о чем поговорить еще на одну тему. Я родился в Мариуполе и до семнадцати лет прожил в России.

— Вы русский? — спросила Астрид.

— Вопросов задавать мне не полагается. Это первое правило в нашей работе. Все, что надо, я скажу вам сам. Не обижайтесь: я — строгий учитель. И еще должен предупредить вас, что у меня появляется иногда скверная привычка иронизировать над младшими.

— Вы имеете в виду то, что я ваша подчиненная? — спросила Астрид.