Игорь Белодед – Утро было глазом (страница 20)
Да, я не сбиваюсь. В следующем году мы имели два разговора: оба – перед Пасхой. Первый – незначительный, о рабочих делах, об уровнях зарплаты и о справедливости наемного труда как такового. Солнце било в десять тысяч окон. Исход марта. Я уже было забыл, как выглядит Карлицкий И. И., но вот он встал передо мной, словно сотканный из солнечных лучей бес. Ангельская оплошность. Такой не пал вместе с Сатаной, потому что долго колебался, и тем заслужил презрение обеих воинствующих сторон. Вид из столовой открывался на поля для гольфа, над ними возвышалась церковь семнадцатого века – узорочье с сиятельными куполами, словно золотом там было намазано. Я доканчивал курицу вилкой, разрезав ее предварительно ножом. Каюсь, воспитание у меня обыкновенное. Ничего сверх. Карлицкий И. И. спросил меня, играл ли я хоть раз в жизни в гольф. Я ответил, что не приходилось. Вот и ему не пришлось, – ответил он, – и он тогда сыграет в него, когда это сделает ровно половина жителей страны в возрасте от восемнадцати лет. Я выразил недоумение. Он толком ничего не объяснил. Было томно – словно солнце всходило от церковных куполов, а поля – искусственно-зеленые – догорали в его свете до пала.
Третья встреча произошла с Карлицким И. И. на Страстной. Мы столкнулись на проходной в начале седьмого. Он выглядел так же, как всегда: неопределенно, что ли; приложил свой пропуск к турникету и помахал им. Пришлось к нему присоединиться по дороге к остановке. Вы не подумайте, что это было в тягость. В конце концов, я чувствовал, находясь с ним, что нахожусь вблизи своей порченой копии. Не знаю, с чего начальство решило, что я был самым близким ему сотрудником. Это неправда. Нет. Всего три встречи. Я полагаю, что это было сделано, чтобы насолить мне. Всякая странность кажется обществу наказуемой. Странным созданием был Карлицкий И. И., странным созданием я, видимо, представился начальству, когда отказался от руководства отделом. На то были свои причины. Можно сказать, житейские. Можно сказать, бытийные.
В тот раз он снова завел свою любимую шарманку: какова продолжительность жизни в России, какова частота рака желудка, сердечно-сосудистых заболеваний. Говоря начистоту, я было подумал, что он подался в окружные депутаты. Но он заговорил вдруг о смерти, о том, что не умрет раньше положенных семидесяти трех лет и что знает это наверняка, как то, что асфальт состоит из гудрона, а форзиции желтым-желты – не так, как желток, – бледнее, но что он, Карлицкий И. И., просто не способен умереть в ближайшие тридцать лет – кто бы его ни убивал, он восстанет из мертвых, соберется из разрозненных тканей, он тот, кто был всегда и кто пребудет навечно до своих семидесяти трех лет, это непреложно так же, как закон Кулона, как итоговое разрушение Уральских гор, и, если я ему не верю, что же, извольте вытолкать его на проезжую часть под тысячи ревущих грузовиков, под проносящиеся кареты скорой помощи, мириады вышагивающих пешеходов, под ток и трепет планет – маетных и разрозненных, оскал тысяч волков, терзающих в лесах его огромное тело, но для него это пощипывания, потому что он в средоточии всех человеческих созданий – не как душа, а как середина души – не как середина души, а как середина всех середин. И потому его не извлечь из человечества раньше срока, положенного и завещанного.
Закурить можно? Ах да, ну тогда во дворе – слева от дежурного. Вот так. Больше встреч с ним не было, я уволился спустя месяц, и только от вас узнал, что Карлицкий И. И. совершил то, о чем вы говорите, хотя веры в том у меня и немного.
С Илюшечкой (
Главная его черта – это великодушие. Он мать тянул на своих плечах до последнего, вы бы видели, как она уходила. Мучительно. Утки утками, но он гладил ее по руке каждое утро и приговаривал: «Мама, не борись, не боись…» – в смысле «не мучайся», на небесах тебя ждет отец, это доподлинно я тебе говорю. Чего вы смеетесь? Мне показалось? Он был не только великодушным, но и справедливым. Вообще, эти качества порознь ходят. Я-то жизнь пожила.
Помню, как однажды мы шли по Воздвиженскому мосту и видим: с краю него, опершись на перила, стоит человек лет сорока и курит, и смотрит в гладь весенней реки, а за ним свален рюкзак, – и вдруг этот рюкзак начинает елозиться и, переминаясь, катиться! Я чуть не сиганула вниз с этого моста, Илюшечка поддержал меня за локоть и подошел к тому человеку, оказалось, он собрался котят топить – чужих, разумеется. Он охранник, а тут кошка на проходной окотилась пятью здоровыми котятами, ни один не помер, и начальник охраны вызвал его и дал указание избавиться от котят в тот же день. А он пригорюнился, стоит и курит четь за четью. И знаете, что мой Илюшечка сделал? Подробно расспросил о родах кошки, а потом предложил отдать трех котят ему, он обещался их пристроить, а оставшихся двоих утопить. У того от великодушия Илюшечки челюсть отвисла. Разумеется, он не хотел топить котят. Двадцать первый век на дворе! А почему Илюшечка сказал ему утопить тех котят, я не подумала, хоть это и показалось мне странным. Почему бы действительно всех не взять в дом? Мало-помалу ведь всех пристроим? Но такой он ведь был – не странный, нет, причудливый и манкий. Да, я потом его спросила, когда мы котят пристроили, почему, говорю, он не взял тех двоих с собой, неужели он был так уверен, что охранник их раздаст по назначению, а не утопит в реке? Он пожал плечами – мой Илюшечка – и говорит, что не подумал об этом, он действовал «как природа». Так и сказал, эти слова меня смутили тогда, но виду я не подала. Потому что он мой, родная кровь, хоть детей у нас не было, да и не могло быть.
Разница в годах, молодой человек, одиннадцать деревянных лет. Была замужем дважды: первый брак с детьми – они распорхались по городам и весям, вам точно нужно знать каким? Дюссельдорф и Владивосток. Да, странный выбор. Сын и дочь. Допрос с пристрастием. Слово-то какое, а вы точно со мной не заигрываете? Так, на чем я остановилась? Не могло быть детей. Он как-то и сказал мне в том смысле, что выбрал меня из-за того, что я старше его на столько-то лет, значит, у нас есть уверенность, что мы умрем в один день на нашей даче какой-нибудь золототканой весной. Его хватит удар, пока он будет в чулане расставлять заготовки по углам, а я, услышав шум, подбегу к нему, запричитаю, подхвачу за локти – родненький, что же такое! я первая должна уйти, я, бесценный ты мой! – и смерть, огромная, гривастая, вцепится в затылок, и я упаду на пол с широко раскрытыми глазами и в то же мгновение почувствую красоту этого мира, симфонию старых половиц, воздух, сотканный солнцем из ничего, увижу облупленный подоконник, на котором год назад умер выводок ос, а в межоконии расположились сухие трупы мух постарше, и от переполновения чувств, от избытка благодарности за необычайную проясненность я возблагодарю смерть и приму ее как единственно возможную плату за то мгновение, когда он будет лежать рядом со мной, слушать скрипящие подо мной половицы и медленно кончаться.
Молчите? На меня это тоже производило огромное впечатление. Я от природы впечатлительная, когда смотрю в голубой экран, то всему верю, какую бы лапшу на уши мне ни вешали. Илюшечка другой был… хотя отчего ведь был? Есть и будет со мной до самой смерти! Вот вы спрашиваете, почему я сразу не заявила о пропаже, так он прошлый год мне все уши продудел о том, что уйдет на месяц, брат его плох, и если такое случится, то я не должна расстраиваться – через два месяца он явится в сиянии громов, что ли. Брата у него нет? Так я и без вас знала, что нет. Даже двоюродных? Все мы, грешчатые, на этой земле кому-нибудь братья да сестры.
Не ревновала, не было поводов. Все вечера он проводил подле меня. Смотрим в экран, бывало, а он вскакивает с дивана и говорит: «Время вышло». Я поначалу смущалась, думала, не хочет он со мной коновать оперы да мыло, а потом смирилась, привыкла, что на все действия он отводит себе строго отпущенное количество времени. Он же страшный пе-пе… (
Ушел он в прошлом месяце, оставил записку под бутылкой кагора, написал дословно: «Мы обязательно встретимся, Ленусик, мир большой, миров – много. Ты мой зайчик и кролик». Звучит нерадужно, это правда, я так разревелась, что не вышла в следующий день на смену. Весь пол на кухне был в пятнах от туши. Куда же ты, мой Илюшечка, собрался, куда же ты, мой родненький? А одна из кошек спасенных – одну ведь мы оставили себе – так внимательно на меня смотрела, как будто понимала все мои внутренности, и внюхивалась осторожно в слезы, застывшие на полу. Как будто запах от них шел, что ли. Не то слово, подкосило. А потом он позвонил спустя неделю. И голос его был звонок, как будто бутоном розы по губам бил. Я, говорит, все еще здесь. Так и сказал, ты на меня не серчай, в полицию с заявлением не иди, даже если я не буду выходить на связь. Пускай хоть целый год. Потом смешок пошел. А я испугалась, все ли с ним хорошо. А потом он посерьезнел и вдруг выдал, что если и есть что на земле для него нечто стоящее, так это я – Ленусик, его зайчик, кролик и прочее.