Игорь Белодед – Утро было глазом (страница 10)
Антон запыхался, достал из рюкзака термос, отвинтил чашку, ткнул грязным кровавым пальцем в податливый стержень и налил в нее душистого травяного чая. В изнеможении, словно бы исходя весь бор вдоль и поперек без привалов, он опустился на мох и закрыл глаза. Прошло не более пяти минут. В бору отсутствовали птицы, только кедровка единожды гаркнула что-то пакостное, летя в сторону топи. Его клонило в сон, но тут он услышал, как кто-то сигналит в отдалении. Ему подумалось, что Арина потеряла его, что сотовый не при нем и что еще чуть-чуть и… Он с трудом поднялся, потянулся, хрустнув грудными позвонками, сбросил с гачей пожухшие хвоинки и уверенно, не думая ни о чем, уверовав в пустоту, перед которой ему должно держать ответ, побрел в сторону, противоположную той, куда звал его истеричный гудок…
По пятницам это была их любимая забава – напиваться в баре «Лето» и угадывать, что представляют собой другие посетители, если же те были скучны, а на улице лето, они выходили к столикам под полосатой маркизой и, пристально рассматривая прохожих, как сегодня, выбирали одного и говорили между собой: «На вид ему сорок лет, лысоват, одет так себе, в руках портфель, на безымянном пальце кольцо. Весь вопрос в том, сын или дочка?» Марат отвечал: «Дочка, бесповоротно, это верно, как то, что я пьян». Василь же медлил и погодя говорил: «Двое!» – часто им не удавалось проверить свою правоту, на вопросы двух мужчин за тридцать, как правило, прохожие недоуменно качали головами, шарахались от них на проезжую часть, переходили на другую сторону переулка, где голосила музыка из другого бара, откуда их выставили после подобной истории: они попытались раскусить двух девушек, а те оказались не одни. В этот же раз все пошло по накатанной. Марат остановил мужчину и путано стал ему объяснять смысл игры, тот обхватил свои плечи в рубашке с короткими рукавами, как будто его морозило, пока наконец не подошел Василь и не разъяснил:
– Простите его, мы бывшие и недоучившиеся психологи, вот и гадаем от скуки о людях. Судя по вашему кольцу, вы женаты, а значит, мы предположили, у вас есть дети. Если оказывается прав Марат, – и Василь слегка кивнул на него, – значит, я покупаю выпивку на троих, если я, значит, проставляется он. Все честь по чести и ничего неприличного.
Мужчина неожиданно улыбнулся сквозь пшеничные усы и сказал:
– Почему бы и нет? У меня двое.
Марат схватился за голову, отрыгнул от досады и пошел внутрь бара за двумя крафтовыми и сидром навынос: пшеничные усы объяснили, что разопьют сидр с женой. Когда Марат вернулся, они познакомились ближе, Василь узнал, что тот работает неподалеку – в фельдъегерской службе, возглавляет отдел и по-своему хороший «мужик», он хотел было спросить о семейном счастье, но взглянул на него, как будто не было этих десяти минут, и осекся.
– Как ты догадался, братишка? Это что, по морщинам считывается? – спросил Марат, когда мужчина блаженно удалился, поставив бутылку сидра в кожаный портфель.
– Не поверишь. По слишком изнуренному виду. И по тому, что он говорил жене по сотовому, когда проходил мимо нас час назад.
– Ах ты говнюк! Мелкий, подлый говнюк!
Василь громко рассмеялся, привлек внимание идущей мимо женщины, заметил это и подмигнул ей, та отвернулась.
– Не твоего пошиба, тебе нравятся помоложе, – мрачно сказал Марат.
– Ты меня как будто попрекаешь, словно я сплю с твоей сестрой, – ответил Василь, пригубив пиво.
– Была бы у меня сестра, я бы забеспокоился, это точно.
И Марат, поднабравшись, приложил подставку под кружку к глазу и стал кричать: «Пир-р-рат! Это же капитан Морган!» – и размахивать кружкой, из которой выплескивалось пиво. Замечание о сестре тронуло в Василе какую-то нежность, и он подумал о своей невесте, которой несколько месяцев назад сделал предложение, свадьба намечена на ноябрь, Марат в свидетелях, старик Марат, с которым они прошли огонь и воду, а подумать только: сдружились только на военных сборах на последнем курсе, и когда он разглядел его повнимательнее, то полюбил его, как никого из своих друзей, нет-нет, ничего такого, они даже в шутку не целовались в губы, просто это был его человек, в котором – тогда, лет десять назад, понял Василь, – грусть так остро переживалась, что по пятничным вечерам взрывалась несносным и неиссякаемым весельем, от его изобретательности на рассвете в субботу мутило, и, казалось, Марат балагурит вечер с ночью лишь затем, чтобы затушевать эту внутреннюю грусть, переломить ей, как птенцу, шею. На деле они подстегивали друг друга: искрометная шутливость Марата против теплой насмешливости Василя, именно последний и располагал к себе людей, когда подходил к ним и спрашивал: «Вы ведь не в первом браке состоите?», «Ваша любимая группа Pink Floyd?», «У вас есть украинские корни?», «Дайте-ка догадаюсь: вы не ходили в церковь по крайней мере месяц?», впрочем, на церковные вопросы им мало кто отвечал.
Когда Василь вернулся с добавкой, Марат внимательно кого-то рассматривал у угла жилого дома, в котором располагался бар: девятый час, а сумерек как не бывало, именно эти летние часы были полностью их, а теперь – после свадьбы Василя – как изменится их жизнь? выдержала же их дружба развод Марата и последующие отношения с замужней женщиной, которые он называл «лебединой песней женскому полу».
– В кого ты там вглядываешься? – спросил Василь.
– Да вон, парень стоит за водосточной трубой, перед будкой охранника, видишь?
– Тот, на которого ощерились девичьи маскароны?
Марат снисходительно усмехнулся.
– Ты золотая голова! Значит, яйца твои тоже должны быть из золота! Ты точно осчастливишь свою женушку!
– Если бы я тебя не знал столько лет, я бы подумал, что ты меня ревнуешь.
– Ревную! Еще как ревную! Как бычье сердце стучит, – Марат взял его за плечи, – в висках, понимаешь! Есть одна еврейская легенда о сбежавшей тени, когда тень сбежала от своего обладателя во время службы – или как это у них называется? – и стала появляться по городу вместо нерадивого раввина, везде и всюду представляясь им, набедокурила в общем, а потом, когда раввин взмолился своему Яхве, вернулась к нему обратно наутро и привела тени его родичей до седьмого колена, и тени повозок, и тени, – он хлопнул ладонью по столешнице, – лошадиного навоза и церковных крестов, и когда он сказал своей тени: «Вернись ко мне!», та ответила: «Пожалуйте», – и присоединилась к нему вместе со своими гостями-подругами, и раввин вначале располнел высотой в дом – обрушил стропила и продырявил крышу, это задокументировано в городском архиве Вильно, а потом провалился в бесконечность теней и, говорят, до сих пор пребывает в ней, не стареет и не говорит, а лишь ждет, когда его вызволит другой такой же человек, который… ну ты понимаешь… случайный грешник, который решит поиграть.
Василь насторожился, он не любил, когда веселость Марата вдруг сдавала назад.
– Это ты к чему?
– Просто у того мужика нет тени.
Василь взглянул вслед пальцу Марата и нахмурился: он ничего не мог сказать определенного про мужчину: возраст – от двадцати семи до тридцати пяти, какая-то малокровность в лице, глаза как будто тушью подведены, но утверждать, что он злоупотребляет… нет, ни травка, ни даже крафтовое, он вообще могильщик – вот-вот, верное замечание – сама сдержанность, пока не примется за копание могилы.
– Это потому, что он прячется за углом. У человека явно не все дома.
– Профессия?
– Давай. Я думаю, что он могильщик.
– Смело. А я думаю, что он потерял свою тень.
Василь задумался.
– Это все, что ты можешь сказать?
– Ладно, пусть будет стюардом. Такие и в чай наплюют, и ребенка в багажную полку затолкают.
Стоило Василю двинуться ему навстречу, представляя прямую белую полосу на асфальте, стол справа, тротуар слева, как парень отделился от стены, подошел к нему и сказал:
– Что, обо мне говорили?
Василь что-то пробормотал, для ясности языка последняя кружка оказалась лишней.
– Я знаю, я всех вас знаю, – завизжал мужчина, – но тебя я знаю больше всех, ты захотел нарушить мой покой, так будь же ты проклят! Проклят!
Кадык трясся, как курица под петухом, глаза расширились, и он поднял две руки над собой и повторял: «Проклят! Проклят!» – Василь думал, что он набросится на него и опять выйдет история, но тот отбегал на тротуар, воздевал руки и беспрестанно верещал; взглянув на свой столик, Василь увидел, как Марат усмехнулся и, чокаясь с самим собой, поднял кружку Василя и выпил ее.
– Vae soli! – промычал Марат.
– Вот ты мудак! – ответил Василь.
Чтобы урезонить мужчину, пришлось звать охранников, которые хмуро отогнали его от заведения, но все равно он стоял на тротуаре дальше по переулку, неподалеку от монастыря, и кричал: «Проклят! Я про тебя все знаю! И про твои игры! Ты никто! Проклят!» – пока на него не прекратили обращать внимание, и он исчез.
Марат толкнул Василя под руку и сказал:
– Мне кажется, твой черед идти за пивом, моя догадка была ближе к истине.
Василь плюнул под стол и прошел под испытующие взгляды охранников внутрь бара.
Наутро он проснулся с ясной головой, вспомнил, как в такси они распевали похабные песни с Маратом, потом играли в игру с таксистом, и он наплел им с три короба, но то, что он был приезжий – и месяца не провел в Москве, – была правда, он как будто первый раз ехал по проездам, а потом по Тверской, притормаживал, делал снимки улиц на сотовый и отвечал на их вопросы невпопад. С кухни доносились звуки готовки, что-то трещало, работала вытяжка, и едва ощутимо тянуло горелостью, и к Василю снова подступил приступ нежности, словно боль в поджелудочной, но приятная боль, как будто внутри что-то обрывалось, и он распадался надвое и из его внутренностей лилась песнь любви, – он усмехнулся – и представил себя переломленным надвое, представил свою жену над собой, без пяти месяцев жену – Лизу, – и это имя он готов был произносить тысячу раз, уткнувшись лицом в подушку, покрытую вздыбленными единорогами, – как ему с ней повезло, и когда она вошла в спальню – в майке, едва прикрывающей пупок, и в шортах, не прикрывающих ягодицы, – он ощутил, как нежность набухает желанием.