Игорь Алмазов – Чужой берег (страница 28)

Три года назад ему на палубе оторвало два пальца на левой руке. Ту руку, что покалеченная, он всё это время держал на колене под столом, и я её до сих пор не видел.

Он приложился с горя, приложился крепко, и пил два года.

А месяц назад его взяли в артель на купеческое судно, идущее в Вест-Индию, и через два дня выгнали. Он не удержался на трапе.

Своими руками. С трапа. Боцман, отдавший флоту тридцать четыре года.

— И он сказал себе, что это последний раз, — переводил Феопемпт. — И вот третий день не пьёт. И говорит, что лучше бы ему сдохнуть.

За столом стало тихо.

Я поглядел на его левую руку, которую он наконец выложил на стол.

Второй и третий палец по вторую фалангу. Оторвало, а после отняли ровно, культи зажили давно и гладко, — работал кто-то с руками. Хват сохранён, хотя и неполный.

— Скажите ему, — проговорил я, — что рукой этой он работать может.

Хэйворд посмотрел на меня и покачал головой.

— Он говорит, что не может, потому что не держит.

— Может, — я подался вперёд. — Скажите, что он не держит не оттого, что пальцев нет, а оттого, что два года не работал и рука отвыкла. И оттого, что он пил, а от этого мышца тает. Скажите, что через месяц он будет держать втрое лучше, ежели станет упражнять руку каждый день. Сжимать что-нибудь. Кусок каната, деревяшку, что угодно, но всякий день и помногу.

Хэйворд слушал.

— И вот что скажите ему главное. Он думает, что его выгнали оттого, что он калека. А выгнали его оттого, что он был пьян.

Мальчишка перевёл и это.

Дальше мы просидели с ним, я думаю, ещё час.

И вот этот час оказался для меня самым полезным за всю портсмутскую стоянку.

Потому что Джон Хэйворд, отдавший флоту тридцать четыре года, знал про эту гавань то, чего я не узнал бы и за месяц.

Он рассказал мне, где берут воду и почему у одной пристани она лучше, чем у другой. Назвал двух лавочников, которые не обманывают, и одного, к которому ходить не надо. Объяснил, у кого в Госпорте берут парусину и почему у него дешевле.

А главное, он сказал мне про госпиталь.

— Хаслар, — переводил Феопемпт. — Это через воду, в Госпорте. Он говорит, это самый большой морской госпиталь в мире.

Тут я весь подобрался.

Про Хаслар я слышал в прошлой жизни. Огромное заведение, коек тысячи на две, флотский госпиталь, где к этому времени накопился опыт, какого нет больше нигде на свете. Там лечили цингу, лихорадки, раны и всё, что привозят корабли со всего света, и лечили десятками тысяч.

— Спросите, пускают ли туда посторонних.

Хэйворд ответил и пожал плечами.

— Он говорит, что просто так не пускают. А ежели придёт лекарь с военного судна и попросит, то могут и пустить, потому что тамошние доктора до этого охочи.

Я запомнил.

Расстались мы поздно, и расстались по-человечески.

Хэйворд встал, подал мне свою левую руку, и я пожал её, взявшись как следует, за всю ладонь.

Он что-то сказал.

— Он благодарит, — перевёл Феопемпт. — И говорит, что попробует дотерпеть до конца недели.

— Скажите, что он дотерпит.

Феопемпта я нашёл на улице, когда все выходили.

Он стоял чуть в стороне, у стены, и делал вид, что смотрит на фонарь.

Я подошёл. В четырнадцать лет человек держится ровно до той минуты, покуда его не спросят, как он. А спросят, и всё рушится.

Так что я спрашивать не стал.

— Ваше благородие.

— Да? — Голос у него был тонкий.

— Вы нынче хорошо переводили.

Он молчал.

— Я серьёзно говорю. Вы полтора часа переводили дословно, ничего не прибавив, и переводили трудное. Я такого и от взрослых не всегда добьюсь.

Феопемпт повернулся ко мне, и в свете фонаря было видно, что глаза у него мокрые.

— Я всё испортил, — сказал он.

— Не вы.

— Я! Я побежал и перевёл, и он услышал, и…

— Ваше благородие, — я взял его за плечо. — Слушайте меня внимательно, потому что я вам сейчас скажу правду, а не утешение.

Он затих.

— Виноват я.

— Как это вы?

— А так, — я поглядел на него. — Я сказал вслух то, чего говорить не следовало. Я взрослый человек, лекарь, и я знал, что это чужая тайна, и всё равно сказал, потому что мне было приятно, что все слушают и удивляются.

Мальчишка молчал.

— Вы только перевели то, что услышали от старшего. А сказал это я.

Он подумал.

— Всё равно, — сказал он упрямо. — Я мог не переводить.

Я понял, что он умнее, чем я думал.

— Верно, — сказал я. — Могли.

— Значит, и я виноват.

— Значит, и вы, — я кивнул. — Вот вам от меня правило, и запомните его на всё плавание, потому что вы у нас единственный, кто знает язык.

— Какое правило?

— Переводчик отвечает за слова не меньше того, кто их сказал.

Феопемпт поглядел на меня.

— Вы будете переводить два года, — сказал я. — И в Рио, и на Камчатке, и в колониях. И будут говорить всякое, и по горячке, и спьяну, и со зла. И вы всякий раз будете решать, переводить или придержать.

— А как решать?

— Спрашивать себя, кому от этого станет лучше.

Он молчал долго.