Игорь Алмазов – Чужой берег (страница 25)

— Какое пари?

— Вот вам зал, — он повёл рукой. — Тут человек тридцать, и мы никого из них не знаем. Скажите про кого-нибудь, чем он занимается и что у него болит. А после проверим.

— Как вы проверите?

— А Феопемпт спросит! Он по-английски говорит как англичанин.

Мальчишка немедленно выпрямился.

— Господа, это неловко, — сказал Врангель.

— Ничуть! Мы вежливо.

Я, признаться, поколебался.

С одной стороны, балаган, и заниматься этим взрослому человеку неприлично.

А с другой стороны, я за эти месяцы ни разу никому не объяснил, как это делается. Все считают, что я знаю по книгам или что мне везёт, и это меня, честно говоря, задевало.

Так что я согласился.

— Ладно. Только уговор. Я не гадаю. Я показываю, что вижу, и объясняю, откуда вижу.

— Идёт!

Я оглядел зал.

— Вон там, у лестницы. Мужчина в кожаном фартуке.

— Вижу.

— Кузнец или подковщик. Работает у горна не меньше двадцати лет.

— Откуда?

— Гляньте на предплечья. Они у него голые до локтя, и на них рубцы от ожогов. Мелкие, круглые, россыпью. Так брызгает окалина, и так метит только горн. И рубцы старые, побелевшие, стало быть, давно.

Феопемпт вскочил и убежал.

Вернулся он через минуту, сияя.

— Кузнец! Двадцать три года у горна!

Литке заорал.

— Дальше!

— Вон, у окна, — в сером. С бумагами.

— Ну?

— Писарь или счётный человек. Работает лет пятнадцать, не меньше.

— По чему определили?

— По руке, — я показал. — Гляньте, как он держит кружку. У него средний палец правой руки согнут не так, как прочие, и на нём мозоль. Это от пера. А ещё он голову держит наклонённой влево, потому что пятнадцать лет сидит над бумагой при свече и наклоняется.

Феопемпт сбегал и вернулся.

— Клерк! При купеческой конторе!

— А это? — Литке ткнул в сторону. — Вон тот, здоровый, — у стойки.

Я поглядел.

— Моряк. Списан на берег месяца три назад.

— Отчего три?

— По загару, — я показал на себе. — У моряка загар всегда особенный: до середины лба — там, где заканчиваются поля шляпы, и до запястий на руках. Но у этого он уже поблёк и пошёл пятнами. Значит, под солнцем он не был месяца три.

— А что у него болит?

— Спина. Низ. — Я поглядел ещё. — Он трижды за то время, что я гляжу, переступил и упёрся ладонью в поясницу. Причём делает это, сам того не замечая. Так делают те, у кого ноет постоянно.

Феопемпт умчался и вернулся весь красный.

— Спина! Говорит, третий год ломит!

Тут за нашим столом уже смеялись в голос, и Литке колотил ладонью, и Матюшкин требовал ещё, и даже Ардалион улыбался.

Я и сам, признаться, увлёкся.

— Ещё! — потребовал Литке.

Я ещё раз обвёл зал глазами и остановился на соседнем столе.

Их там сидело четверо; сидели они у нас за спиной, ближе к лестнице. Англичане, судя по всему моряки, и один из них выделялся.

Крупный мужчина лет сорока пяти — я его разглядел хорошо. Плечи широкие, шея бычья, лицо красное и обветренное. По виду боцман или отставной унтер.

Я на него смотрел уже минут двадцать, и смотрел не нарочно. Он сидел так, что я его видел через плечо Матюшкина.

— Вон тот, с седыми бакенбардами.

— Ну?

И вот тут я сделал главную глупость этого вечера.

— Он не пьёт третий день, — сказал я.

Литке моргнул.

— Как не пьёт? У него кружка.

— Она стоит полная. Он её берёт и ставит, а за двадцать минут отпил всего один раз, — я говорил вполголоса. — А главное, его руки.

— Что руки?

— Трясутся. Мелко. Он их прячет под стол, а как берёт кружку, придерживает второй.

— И что это значит?

— Это значит, что он пил много лет и бросил дня три назад. — Я поглядел на него ещё раз. — Так бывает. Тело привыкло: когда у него отнимают привычное, оно бунтует. Трясутся руки, не спит, потеет, и всё это дней пять, а после проходит. Ему бы сейчас есть побольше и спать, а он сидит тут.

Ардалион присвистнул.

— И это по одним рукам?

— По рукам, по кружке и по тому, что он два раза вытер лоб, а тут не жарко.

Феопемпт вскочил.

— Я спрошу!

— Не надо, — сказал я.

Но было поздно.