Игорь Алмазов – Через океан (страница 24)

— Отчего?

— Оттого, что это распорядок, — он положил лист. — Тенты я вам подпишу, воду тоже, соль и подавно. А работы отменять не моего ума дело и не вашего.

— Ваше благородие, у меня пять ударов за три дня.

— Знаю, что пять, — Новицкий поглядел на меня. — И всё-таки распорядок вахт есть дело строевое. Начните с вахтенного начальника. Через голову не ходите, вам же дороже.

Обваренные шли по-разному. Кок поправлялся быстро. Рука у него подживала, пузыри подсохли и стали сходить, и он уже просился на камбуз, и я его не пускал. Первый подручный, тот, что получил в лицо и в грудь, шёл хуже, зато шёл верно.

А со вторым случилось то, что я обещал вслух при всех. На четвёртые сутки лоскуты отошли. Те самые четыре лоскута прикипевшей рубахи, которые я обрезал вокруг и оставил на нём.

Они отошли сами, вместе с мёртвой кожей под ними, и отошли чисто, и под ними открылось то, что я и надеялся увидеть. Розовое, влажное, живое. Не везде. В двух местах было хуже, и там осталось глубокое.

Но три лоскута сошли чисто, и я велел позвать кока. Я четыре дня назад сказал при всех, что эти тряпки отойдут сами и что так будет правильно. И кругом стояли люди, и половина из них решила, что подлекарь дурит. А нынче они отошли.

Так что я позвал кока и двоих матросов, которые тогда рвались сдирать, и показал им.

— Глядите. Вот сюда.

— Ишь ты, — сказал кок.

Больше он ничего не сказал, и больше было и не надо.

Воду я стал убавлять на пятые сутки. Весов у меня нет и измерить потерю нечем, так что смотрел я по-другому. Я смотрел три вещи.

Первое. Мочится ли и сколько. Ежели человек мочится помалу и моча тёмная, воды мало. Ежели светлая и помногу, довольно.

Второе. Кожа. Я брал складку на предплечье, и ежели она расправлялась медленно, воды мало.

Третье. Язык. Сухость его — это вернейший знак.

У кока и у первого подручного всё стало хорошо к пятому дню. Моча светлая, складка расправляется мгновенно, язык влажный. Я убавил им до обыкновенного.

А второму убавлял медленнее, и объяснил это Любушину, и Любушин записал, не споря.

— Стало быть, ещё дней пять?

— Ещё пять, Арсений Кузьмич. А после и он на норму.

— Запишу, — баталёр подул на строчку. — Вы ещё вот что, Андрей Ильич. Хлеб нынче не тот пошёл.

— Что значит не тот?

— Темнее, — он пожал плечами. — И горчит малость. Початы бочки из другой партии, портсмутской. Я к тому, что ежели кто станет жаловаться, так это не порча, а мука такая.

— Плесени нет?

— Нету. Смотрел.

Я кивнул и стал думать о воде.

Тихонова я смотрел двадцать второго. Провалов у него за неделю не было.

Головная боль осталась, и осталась слева, и на неё он пожаловался сам, не дожидаясь вопроса. Пробу с вытянутыми руками я делал трижды. Дважды правая ушла вниз. В третий раз не ушла.

Я записал и это, и записал честно, включая третий раз.

Цепь вакцинации подошла двадцать четвёртого.

Васильев, Яковлев и Кондратьев, восьмой день, и у всех троих взялось. Я взял из Кондратьева и привил ещё троих.

Непривитых осталось четверо. На тридцать с лишним звеньев. Это две прививки, ежели по трое, и одна, ежели повезёт меньше. До Рио недели три.

Ефрема я расширял через день, как обещал. К двадцать четвёртому мы дошли до третьего прутка, и он входил уже не так тяжело, и Ефрем перестал зажмуриваться.

— Вашбродь, а долго ещё?

— Недели две.

— Дык ладно.

Он теперь говорил об этом деле буднично, как говорят про больной зуб, и вот это было лучшим признаком из всех.

Новицкий считал мне пульс раз в неделю, как уговорено. За две недели наперстянки перебои стали реже. Раз на двадцать ударов вместо раза на двенадцать, и наполнение выровнялось. В глазах у него не рябило, не тошнило, и я держал ту же малую долю и прибавлять не стал.

— Ну как? — спросил он двадцать третьего.

— Лучше, ваше благородие.

— Гм.

И больше мы об этом не говорили.

Письма я дописывал по вечерам. Маршаллу вышло длинное, и вышло оно почти целиком про обварку. Как лил воду полчаса, отчего не вскрывал пузыри, как обрезал вокруг прикипевшего и как считал воду ладонями. И про мёд с известковой водой, взятый из его же тетради, я тоже написал.

Честно приписал, что не знаю, отчего мёд помогает, и что он тоже не знает, и что мы с ним в этом сошлись.

А Мэри я дописывал медленно, и всякий вечер оставлял на середине.

Двадцать пятого утром я собрался к вахтенному начальнику. И, собравшись, сообразил, что за три месяца не сказал ему ни одного слова по делу.

Фёдор Иванович Кутыгин, лейтенант, тридцати двух лет. На «Камчатке» он второй после Филатова и держит вахту, и по всему, что я видел, держит хорошо. А знакомы мы с ним не были.

За три месяца мы не имели друг в друге надобности. Он не болел. Ни разу, ни единым днём, и в лазарет ко мне не приходил даже с занозой. У него в вахте калечились не чаще прочих, и всё, что я про него знал, я знал со стороны. И потому, когда я шёл к нему с бумагой, я шёл к человеку вовсе незнакомому.

Нашёл я его на шканцах, у нактоуза.

— Фёдор Иванович, дозвольте.

— Слушаю.

Он обернулся вполоборота, не отходя от нактоуза и не сняв с него руки. Человек он был невысокий и сухой, с обветренным до кирпичного цвета лицом, и стоял так, как стоят люди, простоявшие на ногах половину жизни: ровно и без усилия, и не переступая.

— Я к вам с медицинским представлением.

— Подавайте, — он взял лист и прочёл, и прочёл до конца, не пропуская. — Четвёртый пункт. Вы предлагаете не производить работ с одиннадцати до трёх.

— Предлагаю.

— Это невозможно.

Я приготовился к разговору.

— Отчего невозможно, ваше благородие?

— Оттого, что это четыре часа, — сказал Кутыгин. — Работы у меня идут от шести до шести, двенадцать часов. Вычеркните середину — останется восемь. А работ в штиль прибавилось вдвое, потому что всякий час ловим ветер.

— Я это видел.

— Видеть видели, а не посчитали.

— Посчитайте вслух, Фёдор Иванович. Аврал при перемене ветра занимает от четверти часа до получаса, и за сутки их бывает от трёх до шести. Сверх того идёт обыкновенная работа. Помпы, приборка, починка, вахта у бочки, которую я же и завёл.

Ежели вычеркнуть четыре часа середины дня, всё это придётся уложить в восемь.

— И тогда, — сказал Кутыгин, — у меня люди будут работать без роздыха с шести до одиннадцати и с трёх до шести. И вы придёте ко мне через неделю с тем же листом и другими жалобами.

— Стало быть, вы отказываете.