Игорь Акинфеев – Игорь Акинфеев. Автобиография самого преданного футболиста в истории мирового футбола (страница 3)

Смешно звучит, но как раз в той первой совхозной школе я начал чувствовать, насколько непростой может быть жизнь профессионального футболиста. Видел самую разную реакцию, когда начал играть на турнирах, когда меня стали показывать по телевизору, писать обо мне в газетах, и замечал, что далеко не все искренне за меня радовались. Людям вообще свойственна зависть к чужому успеху, тем более там совхоз был еще не таким огромным, как сейчас, все было на виду. Не сказал бы, что это слишком меня заботило, но столкнулся с тем же самым в Москве, когда перевелся в 704-ю школу возле метро «Аэропорт» – она считалась спортивной, и в ней учились многие спортсмены ЦСКА.

Там я проучился ровно год. В клубе уже играл «под основой», меня начали вызывать в юношескую сборную, и это, видимо, породило новую волну ревности со стороны директора школы, у которой то ли сын, то ли внук моего возраста тоже играл в футбол. Почему-то вообще так получается в жизни, что очень многие люди стараются чужой успех обесценить. Редко когда скажут, что человек заслужил, заработал. Скорее, можно услышать, что тебе просто повезло. А по тону при этом понимаешь, что и повезло-то незаслуженно…

Возможно, все это стало причиной довольно странного ко мне отношения. Я постоянно чувствовал, приходя в школу, что меня стремятся прижать, в чем-то ущемить везде, где только можно. Вот однажды и попросил маму забрать документы. По сути, просто перешел на другую сторону Ленинградского проспекта – там располагалась 41-я школа, которую я благополучно и окончил.

Несмотря на то что школа была для меня новой, чувствовал я себя комфортно: там учились ребята не только из ЦСКА, но и те, кто играл в «Динамо» и жил рядом со школой в спортивном интернате.

Я же ездил на учебу из дома. Просыпался в семь утра, в 7:15 уже садился в автобус, по минутам знал, сколько мне ехать на метро. Уроки обычно делал прямо в школе на переменках, а вот время для выпускных экзаменов пришлось выкраивать отдельно от класса, поскольку я уже довольно часто выезжал с командой на сборы. Но все выбранные предметы я честно сдал. Не скажу, что закончил учебу круглым отличником: в аттестате были и тройки, и четверки, – но пару пятерок я все же заработал.

Для достижения больших результатов нужно иметь большие амбиции и готовность преодолевать трудности.

Человеку не дано знать наперед, как сложится его жизнь, станешь ты знаменитым или умрешь в безвестности. Судьба – она вот такая. Футбол в этом плане не исключение. Во всяком случае, никакого сложившегося намерения стать вратарем у меня не было. И профессии такой, к слову, не было. Это сейчас, допустим, есть Академия Чанова – Акинфеева, куда в 12–13 лет дети приезжают специально для того, чтобы учиться вратарскому искусству. В большинстве клубов такой специализации нет. Кого тренер назначил – тот и вратарь.

Именно так в воротах оказался я сам. Достаточно рано понял, что мне не слишком нравится бегать по полю, к тому же никогда не мечтал о том, чтобы забивать голы. Наверное, мой первый наставник как-то это почувствовал, вот и поставил меня в ворота. И я довольно быстро понял, что у меня неплохо получается.

В любой профессии, думаю, очень многое зависит от того, кого ты встретишь на том или ином этапе собственного развития. В моем случае это были уникальные, легендарные специалисты. Юрий Павлович Пшеничников, Владимир Александрович Астаповский, Вячеслав Викторович Чанов, Ринат Дасаев, Игорь Николаевич Кутепов. Сейчас вот вспоминаю их и думаю: как же мне реально в жизни-то подфартило! Хотя иногда в разговоре с журналистами начинаю перечислять фамилии и по реакции собеседников зачастую вижу: они вообще не понимают, почему это для меня так важно и о чем именно я хочу рассказать.

Наверное, это уже свойство возраста, но мне реально очень хочется, чтобы молодое поколение игроков ЦСКА, и не только тех, кто стоит в воротах, знало нашу великую футбольную историю. Знало о «команде лейтенантов», о людях, которые делали наш клуб великим. Знало о том же Всеволоде Боброве, который был блестящим хоккеистом и одновременно с этим прекрасно играл в футбол, даже ездил с московским «Динамо» в знаменитое футбольное турне по Великобритании.

Первое время все складывалось для меня в клубе не так уж и гладко. Года через три или четыре после того, как Ковач взял меня в свою детскую группу и я успел закрепиться в команде в качестве основного вратаря, тренеру потребовалась какая-то операция. Нам же вместо Дезидерия Федоровича назначили другого специалиста – Алексея Говязина. И я сел в глубокий запас только по той причине, что в ворота встал парень, который был намного выше меня и в два раза мощнее.

Уже потом, когда я стал играть в основе ЦСКА, Говязин как-то мне сказал при встрече, словно хотел оправдаться: «Пойми, мне нужен был гигант в воротах. Вот я и выбрал фактуру. А ты был в сравнении совсем маленьким, так что без обид, ладно?»

С моей стороны обид и не было. Какие могут быть обиды у восьмилетнего пацана по отношению ко взрослому человеку? Ну а потом на моем пути, к моему великому счастью, встретился Павел Григорьевич Коваль, который работал с командой другого года рождения.

Он приезжал на каждую тренировку, называл меня «сынок», да и до сих пор так называет, когда встречаемся. А тогда вдруг начал говорить маме и бабушке: «Давайте я сынка к себе заберу, к мальчишкам, которые на годик помладше?»

Сейчас понимаю, что Коваль, по сути, не дал мне уйти из футбола в тот период. Он много разговаривал не только с родителями и бабушкой, но и со мной. Объяснял, что на лавке я сижу не потому, что плохо играю, – просто ситуация так сложилась. Надо просто перетерпеть, пережить. Но у меня каждый раз слезы наворачивались, как только видел, что тренер направляется ко мне с очередными уговорами. Все-таки успел привыкнуть к ребятам, с которыми играл, да и вообще не видел ничего страшного в том, что не играю. Это ж не навсегда, зачем куда-то уходить? Но Коваль настоял на своем.

С ним мы выиграли все турниры, в которых участвовали. Чемпионаты и кубки Москвы, кубки и первенства России, какие-то международные матчи, в которых если не побеждали, то и не опускались ниже второго места. Дома у родителей где-то лежит коробка из-под обуви – такая у всех ребят тогда имелась, – куда мы свои медали складывали. У меня их целая куча, всяких детских наград.

Наверное, Боженька здесь мне тоже помог, подтолкнул в правильном направлении, хотя по возрастной планке, перейдя к Ковалю, я как бы опустился на ступенечку ниже.

Потом, кстати, очень много думал: почему моя взрослая карьера в ЦСКА сложилась до такой степени удачно? И только сейчас, кажется, начинаю находить ответ. Именно та юношеская команда под руководством Павла Григорьевича дала мне первое в жизни ощущение себя как победителя. Когда я попал в основу взрослого ЦСКА, то уже отлично знал, что такое выигрывать, к чему стремиться и как все это переживать.

Это ни разу не красивые слова, да и описать такие вещи словами не всегда бывает просто. Все происходит на уровне каких-то внутренних ощущений: мощь команды, ее энергетика реально чувствуется на поле, будь то во взрослой команде или юношеской. Тем более что в основу я попал при Газзаеве. В ту самую «золотую» команду, которая растаптывала на своем пути всех, зная, что нужен результат. И добивалась этого результата.

Хотя в тот период, когда я дорос до молодежной команды, далеко не всё и не всегда в моей футбольной жизни складывалось гладко. Это был небольшой период, но достаточно болезненный, чтобы вспоминать о нем с неудовольствием.

Одним из селекционеров ЦСКА тогда был Валерий Васильевич Четверик. Он любит рассказывать, как «нашел звездочку в лице Игоря Акинфеева» и подтянул меня к основному составу, но на самом деле все было несколько сложнее.

В тот год, когда игроки, родившиеся в 1986-м, выпускались из академии, мы должны были играть свой последний матч чемпионата России в Самаре. Меня уже начинали привлекать к тренировкам с молодежной командой клуба, но к играм не подпускали. У Четверика в этом плане были собственные фавориты, которых он всячески пытался продвигать: Дима Солоненко, Максим Рукавишников, – а я был лишь на третьем месте.

Морально это было очень тяжело. Если Солоненко и Рукавишников постоянно менялись, играя по матчу, по два, то я продолжал сидеть в запасе. Не питал вообще никаких иллюзий, что меня могут выпустить на поле в какой-то из игр. Собственно, это и стало главной причиной того, что за всю свою молодежную карьеру я провел всего десяток с небольшим матчей.

Вот и в год моего выпуска из академии возникла непростая ситуация. На носу чемпионат России в Самаре, меня и еще пятерых ребят оттуда выдергивают под тем предлогом, что нужно сыграть какую-то игру за «молодежку». Я экстренно возвращаюсь в Москву, приезжаю на уже обновленную «Песчанку», где к тому времени Евгений Леннорович Гинер положил два новых футбольных поля, и там выясняется, что имена всех, кто приехал, стоят в заявке, но меня там нет. То есть и в Самаре не сыграл, и в Москве вроде как никому не нужен.

Было ли это сделано специально? Возможно, что да. Но мне на тот момент было всего 15 лет, и я вообще не был способен о чем-то думать, кроме собственной обиды. Даже слезы сдерживал с трудом: ради чего я сюда вообще приехал? Ну ладно, на матч не поставили, – но хотя бы в заявку можно было внести, раз уж игрок специально ради этого из другого города сорвался?