Игорь Акимушкин – Искатель, 1961 №2 (страница 29)
— Сначала сделаем пробный полет, — сказал тот. — Я проверю машину — давно на ней не летал, а ты осмотрись, прикинь, как лучше снимать. Камеру пока не бери. Мне легче будет понять, чего тебе хочется.
Так и решили. Я сел в переднюю кабинку, мы благополучно взлетели и сделали два круга над сопкой. Я пожалел, что не взял с собой камеру: освещение хорошее. Вот сейчас бы снимать, на крутом вираже!
Вдруг слышу в работе мотора резкие перебои. Из-под крыла вырывается густой черный дым.
Оборачиваюсь к летчику, хочу узнать, в чем дело, а кабина пустая. Тут мне показалось, что сердце захолодело и остановилось. Глазам своим не поверил. Где же он?
Смотрю вниз: летит к земле распластанная фигура, и над ней уже раскрывается спасительное облачко парашюта.
Пока я разыскивал глазами летчика, покинутый им самолет завалился набок и начал, переворачиваясь, падать. А надо сказать, летели мы совсем низко.
Вспомнил ли я совет Бухольца, или сработал здоровый инстинкт самосохранения, но я — потом даже не мог вспомнить как — вывалился из кабины и рванул кольцо. Меня сильно дернуло и тряхнуло, как будто кто-то хотел оторвать мне голову, выбить из меня мозги, а заодно и душу. Поскольку я прыгал первый раз в жизни и никто прыгать меня не учил, я не знал, случилась ли авария или, может быть, так и должно быть по инструкции.
Парашют раскрылся. Земля была совсем рядом. Я тщательно прицелился в нее ногами, но оказалось, что я уже лежу, уткнувшись носом в сугроб.
Нестерпимо болела шея: во время прыжка я не «собрал себя», как обычно делают парашютисты и не напряг мускулы шеи. Поэтому мне в первые секунды после приземления показал ось, что голова моя уже не связана с туловищем.
«Жаль, пропал такой кадр, но камера опять цела: это важно».
Поднявшись на ноги, увидел, что на склоне сопки горит наш самолет. У него, как оказалось впоследствии, был неисправный бензопровод.
Второй самолет мне уже не дали. Да я и не настаивал на новом полете…
В 1935 году я вернулся в родной город и стал работать в Нижневолжском отделении кинохроники.
Однажды меня вызвал директор студии Василенко.
— На Каспии унесло группу рыбаков. Летчик Казаков вылетает на выручку. Поезжай в Астрахань. Там с ним встретишься.
После происшествия в Спасске я, честно говоря, не испытывал особой тяги к полетам. Но задание есть задание, надо лететь.
В Астрахани я уже не застал Казакова — летчика, который не раз снимал с льдин унесенных в море рыбаков. Мне сказали, что Казаков будет ждать меня в Гурьеве. Чтобы не задерживать пилота, я полетел на маленьком самолете-амфибии «Ш-2» в Гурьев.
Но, видимо, в нарушение теории вероятности, на мою долю было отпущено непропорционально большое количество происшествий, в особенности воздушных.
Мы стартовали с астраханского аэродрома и полетели над Волгой. Река разлилась на множество протоков. Желто-бурые джунгли камышей проносились под крылом нашей амфибии. Пасмурная, серая погода. Унылый пейзаж не предвещал ничего хорошего. Не успели мы отлететь от аэродрома, как что-то со звоном отскочило от мотора и полетело вниз, в Волгу.
Самолет бросило в сторону и стало кренить набок. Вот когда случай в Спасске показался мне небольшим приключением: на этот раз рука не нашла на комбинезоне кольца.
Парашютов у нас не было. Мне стало жарко.
Но не успел я по-настоящему испугаться, как послышался сильный треск и скрежет, свист камышей, рассекаемых фюзеляжем… Я почувствовал резкую боль в коленях.
Затем стало очень тихо, и вдруг я услышал, как пилот и бортмеханик, придя в себя после посадки, выражают свои чувства в неудобной для печати форме. У бортмеханика на лбу вздулась огромная шишка, а у пилота текла из носа кровь.
Места здесь безлюдные, мы могли просидеть в камышах много дней. Пожалуй, Казакову после спасения рыбаков пришлось бы разыскивать и нас.
Но, к счастью, нашу неудачную посадку видел один из местных рыбаков. Он с трудом разыскал покалеченную машину в густых зарослях камыша. Через несколько часов за нами прилетели на другом самолете.
В Гурьев я попал только через сутки. Казаков уже устал ругаться. Я в сердцах высказал Казакову свои претензии к авиации:
— Или вы летать не умеете, или самолеты негодные!
— Постой, постой! Не горячись, — возразил Казаков. — Ты еще оценишь авиацию. А потом — считай, что тебе повезло: два раза попал в аварию, жив остался, ноги и руки целы. Теперь летай сто лет: ничего не случится!
Сейчас по сравнению с современными машинами самолеты тех времен кажутся весьма примитивными. Но тогда они представлялись нам чудом века. Ничего удивительного: пройдет десяток-другой лет, техника сделает новый рывок вперед, и красавцы самолеты, которыми мы восхищаемся сейчас, тоже будут казаться несовершенными средствами передвижения.
Да, Казаков был прав. Авиацию я еще не успел оценить. Полеты с Казаковым убедили меня в этом.
В первый день мы семь часов патрулировали над закованной в лед прибрежной частью Каспия и ни с чем возвратились на аэродром. Летчик отыскал рыбаков только на второй день. Далеко в море мы увидели небольшую белоснежную льдину, на которой зловеще чернели какие-то точки. Казаков спустился пониже: с телег медленно поднялись фигуры людей, они отчаянно махали нам. Летчик сбросил рыбакам продукты и полетел обратно.
— На такую маленькую льдину сесть невозможно, да? — спросил я Казакова.
— Можно. Но вас я оставлю на аэродроме.
Вот те раз! Я стал горячо возражать, ссылаясь на задание киностудии.
— Вы видели, рыбаки измучены. Надо как можно скорей снять самых слабых. А вы будете занимать место. В следующий полет я вас возьму.
Никакие мои доводы не помогали, Казаков был непреклонен.
Когда я увидел изможденные лица рыбаков, я понял, что летчик был прав.
Окончательно я поверил в Казакова при посадке на льдину. Ее поля явно не хватало для торможения машины. Смелым маневром развернув приземлившийся самолет поперек льдйны, Казаков предотвратил его падение в воду.
На льдине я снимал следующие посадки Казакова и каждый раз удивлялся, как он, экономя пространство, приземлялся точно в полуметре от края льдины.
Все рыбаки благополучно вернулись домой. Задание студии было выполнено. С тех пор я поверил в летчиков и полюбил их.
«Лето 1941 года застало меня на побережье Черного моря, в дельте Днепра, где вместе с известным режиссером Згуриди мы снимали фильм о птицах — «Крылатые путешественники».
…Средний рыболовный траулер № 1131 управления активного морского рыболовства вышел в район лова к западному берегу Камчатки. На борту судна — 29 человек команды и небольшое количество груза. Недалеко от Самарского пролива во время семибалльного шторма отказал главный двигатель. Несмотря на все усилия команды, неисправность устранить не удалось. В эфире зазвучали сигналы бедствия. На радиограмму первым отозвался пароход «Камчатка», находившийся в 100 милях от траулера.
Ветер и течение гнали судно к скалистым берегам Японии. По приказу капитана траулера Цыганчука на мачтах подняли паруса. Но они были слишком малы. Траулер продолжал держать курс на скалы. На рассвете боцман Хременков с матросами Ивановым и Синегрибовым подняли дополнительный парус, скроенный из… трюмных брезентов.
«Самоделки» помогли. К траулеру вернулась маневренность.
И ни сильный шторм, ни снежные заряды (так называются внезапные снежные бури) не могли сломить воли людей.
Через сутки к № 1131 подошел пароход «Камчатка». А через несколько часов пароход, ведя на буксире траулер, вошел в бухту Находка.
Пароход «Клара Цеткин» стоял под разгрузкой в бухте Угольной. Поздно вечером к капитану судна Г. Антидзе вошел взволнованный начальник рации:
— «Двина» горит!
Капитан прочел радиограмму всем судам в районе бухты Угольной: «Немедленно идите спасение, машине пожар, донки не работают».
— Держите связь с «Двиной», идем на помощь, — сказал капитан и добавил: — Это настоящая, большая беда. На «Двине» много пассажиров.
В полночь «Клара Цеткин» подошла к наветренному, левому борту «Двины» и пришвартовалась так, чтобы огонь из иллюминаторов горящего судна не перекинулся на палубу, где был лес. Через несколько минут заработали все пожарные насосы. Моряки «Клары Цеткин», рискуя своим судном, вступили в ожесточенную схватку с огнем.
Антидзе дал команду начать эвакуацию пассажиров «Двины», в первую очередь детей, женщин и стариков. Матрос Р. Ищенко, курсант мореходного училища В. Евдокимов, старший штурман И. Романенко и другие моряки помогли пассажирам перебраться на борт «Клары Цеткин». Все 547 человек были спасены.
На помощь «Двине» шли другие суда. Вскоре экипаж ледокола «Адмирал Макаров» сменил команду «Клары Цеткин».
Борьба с огнем закончилась победой мужественных моряков-дальневосточников.
Буксир назывался «Шквал». Отстаиваться бы ему во время девятибалльного шторма в тихой гавани под защитой крепкого мола. Но «Шквал» отвалил от бакинской пристани и пошел в море.
Там, на буровых вышках — искусственных островках, отрезанных от суши, — работали нефтяники. Затянувшаяся непогода оставила их без еды и питья. Буксир вез баллоны с водой и мешки с продуктами.