Игорь Агафонов – Алхимик. Повести и рассказы (страница 8)
– Интересно, – глуховатым голосом раздумчиво говорит Ира, – мой-то муженёк так-то же вот жалится кому-нибудь?
– Тебя что-то задевает?
– Да нет.
Василий помолчал, пытаясь определить для себя: то ли она говорит, что чувствует или подыгрывает; отмахнулся, его всё ещё тянуло на разговор.
– Считают, я в отца удался. Младший – тот в мать. Старший – не известно в кого… А я, значит, в отца. Со старшим, ещё отец жив был, я знаться перестал. Из-за Нинки, из-за матери тоже – ну словом, причин хватило. Он и так какой-то фраер, фантазёр, а тут ещё жена ему попалась – своеобразная, надо заметить, барышня. Я из армии вернулся, и Тонька его чуть ли не в тот же день наплела на Нинку в три короба – да с неё мужики не слазили, да то да сё… Если б я не знал своей Нинки, может быть, где-то и закралось бы сомненьице… а так только и спросил: «Тоньк, зачем тебе это нужно?» И пока жили в одной квартире, чего только не приключалось. Однажды я даже порезал Николая. Прихожу после работы, слышу голоса в дальней комнате: чего-то старший долдонит злым голосом, а Тонька его поддакивает. Зашагиваю через порог и вижу такую сцену: Нинка пощёчину лепит старшему. Что да как, как да что?! Схватил за грудки: ещё раз приблизишься к ней – убью! И нож ему к шее. А Тоньке его в это время, видишь ли, не страшно, её чужое горе не впечатляет, она ещё не знает моих шуток, падла, потому, знай себе, подзуживает. Тогда я Кольку отпихнул и цап её саму за холку, и брату говорю: проси прощения у Нинки, не то сейчас горло твоей стервозе перехвачу. Тут Тонька и осознала, да как заблажит: «Коля, Коленька, попроси, попроси, за ради Христа, у этого изверга!.. Пусть подавится!» Испугалась, наконец. Потом ещё всякое бывало. Квартиры когда меняли. Мать вроде со старшим хотела жить, да пришла вечером, а ей не отпирают. Сыр-бор, канитель… Разбираться стали – говорят, открыта была дверь, ничего мы не запирали… А на другой день та же история. Мать стоит под дверью, голоса ихние слышит в квартире, а никто ни на звонок, ни на стук не откликается… Или вот, к примеру, звонит братишка мой из Москвы матери и такую лажу гонит: я, мол, из Голливуда звоню, мне тут главную роль у какого-то знаменитого режиссёра предложили, так что не ждите месяца три… Кина, что ль, американского перекушал. Хотя в прошлый раз из Австралии названивал, оказалось – от соседа. Да ну его!.. Я ещё отцу говорил: знать Николая не знаю и за брата отныне не признаю. И главное, всем всюду хвалится: я матери квартиру купил, я матери то, это… А квартиру-то я купил на выигранные деньги. Мало того, что врёт, так ещё и… ну не знаю, как это всё и обозвать. Мать страховку за отца получила… Да, я не сказал, отец с крана упал, второй раз, причём, в первый раз выжил, во второй нет. Каретка там у них какая-то перевернулась и он бряк – лицом на асфальт… Так вот, Николай матери: ты отдай мне деньги, я их на книжку положу. Понятно, Тонька его подбивает. Мать отвечает: а что, у меня они будут разве менее сохранными? Я также могу на книжку положить. Обиделся. Чего ещё было подобного, и вспоминать не хочу.
Да, так вот сам-то я и верно в отца удался. А был он картёжник ещё тот – профи. Лупцевал меня по-чёрному, очень ему не хотелось, чтоб я по его стёжке топал, да что… Когда понял, что бестолку, сам привёл в компанию и сам же первый урок преподал. Лучше у меня учись, чем у кого-то. Я, по крайней мере, без корысти.
«Чего я ей мозги конифолю, у неё свои трудности,» – Василий повернулся к партнёрше спиной, но, немного погодя:
– По дочке скучаю. Выйдет из своей комнаты: ты почему, папа, не спишь? Сплю, голубок, сплю. Ну, спли, папа, спли, – и погладит меня по щеке маленькой ладошкой, будто бархоткой. Когда не вижу её, страшно скучаю. Иногда забурюсь дней на несколько, никак выйти не могу из синдрома – вдруг перед глазами её личико… Опять же в раздражении накричишь если, а то и шлёпнешь, потом ходишь как не свой…
***
Телефонный звонок. Половина первого.
– Славик говорит.
– А-а. Я думал, Семён.
– Так я по его просьбе. Слушай, он хочет, чтоб ты поиграл на него.
– Когда?
– Да щас. Мы уже машину за тобой выслали. Минут через двадцать будет.
– Ну ладно. Только, понимаешь, я уже сплю на ходу.
– Вась, ты продержись до нас, мы тебя взбодрим.
– Лады.
В час прибыла машина, около двух приехали на место. По дороге водитель, молодой щербатый парень, сообщил:
– Слыхал, Паныча повесили.
– Как? Я с ним сегодня общался.
«Или вчера?.. Или когда?..»
– Теперь не пообщаешься, – щербатый был весел и здорово нетрезв, но машину вёл виртуозно. – Вбили штырь у двери квартиры и на этом штыре вздёрнули.
– За что?
– Значит, было за что. Из соседней области приехали за должком, а он заартачился. Ну они в пару минут всё и обстряпали. Жена с дочерью выходят – что-то папочка запропастился – а он, бедолага, уже спущёнкой торгует, тапочки с ног свалились.
– А что Семён?
– Ну об этом ты у него спроси… – щербатый водила хмыкнув, прибавил: – Семён, как всегда, молодец. Не успели гастролеры за кольцо выехать, а их уже поджидают. Дело, правда, сделано, поэтому Семён сказал: платите, тогда разойдёмся. Тем ничего не оставалось. Двести семьдесят тысчонок зеленью скинули и урыли. Семён, как всегда, щедр – ребята не в обиде. Сто двадцать отстегнул. Плохо ли? Супружниц надо на курорт свозить? Надо. Он это понимает не хуже профсоюза. За это его и любим.
В квартире игра шла за двумя столами. Василий постоял за одним, понаблюдал за игроками, перешёл к другому. Потом вышел на кухню. Семён сидел на подоконнике. Лицо – то ли свет такой – с сероватым отливом, больше обычного кажется продолговатым и беспощадно-жёстким. Взгляд его, скользнув по лицу вошедшего, надолго упирается в башмаки Василия, так что тот успел подумать о своих грязных носках. Тут же, правда, смягчается.
– Выпьешь? Чего будешь?
– А что у тебя есть?
– Коньяк.
– Ну а чего тогда спрашиваешь.
– Может, за водочкой послать?
– Не надо. – Василий выпил полстакана, сказал: – Сейчас покурю и пойду.
– Укольчик не хочешь?
– Нет.
– Тогда на-ко возьми таблеточки. Индийские. До утра сна ни в одном глазу.
Семён вышел из кухни, зашёл Вячеслав.
– Привет, братиша, – и понизив голос: – О Паныче уже слыхал? – И выглянув из кухни в коридор, приблизился почти к самому уху Василия. – Напрасно он те два магазинчика укрыть хотел. Жадность фраера, так сказать…
– Ты думаешь…
– Я ни о чём не думаю. Потому что никто ничего не знает. Официально. Ты как, в форме?
Вернулся Конов, протянул пачку долларов.
– Девять штук здесь, хватит?
– Посмотрим по игре. Четыре раза снимаю, и хватит, так?
– Тебе виднее.
– Больше если – заподозрят.
– Ты профессионал, тебе и решать. Но я хочу надрать эту публику. Слишком много о себе мнят.
Их взгляды встречаются и Василий ощущает, как из крошечных зрачков Семёна выстреливает в его зрачки что-то колющее.
С такими тузами Василию играть уже доводилось, двое присутствующих были ему известны. Понял: здесь идёт не просто игра, идёт очередная прикидка, кто есть кто и кому владеть б
Он, пожалуй, сыграет с незнакомыми, и направился к другому столу. На ходу снял свитер, чтобы рукава не мешали и тем более не вызывали подозрений, и остался в тенниске.
Пока сдавали другие, сбросил три тысячи. Игроки были азартны, но не опытны. Стал работать под них. Выкладывал карту на стол перед каждым. Видели б они, как сдаёт он в другое время и при других обстоятельствах. Когда сходятся профи, то по расстоянию полёта карты на стол можно судить о квалификации. А тут особо и прикидываться не нужно. Тасовать позволяют сколько хочешь, за это время можно три колоды
Он чуть было не позабыл заглянуть в свои карты. С такой забывчивостью четырёх конов не взять. Поймать не поймают, потому что вот он перед ними, на их глазах тасует колоду, но бросить игру могут.
Когда за окнами забрезжил рассвет, Василию причиталось сорок семь тысяч. Хватит.
Домой вёз тот же парень, он всё также был пьян и весел. Протянул пачку купюр:
– Шеф сказал тебе отдать.
– Не надо.
– Но он приказал, как же ж я могу…
– Ты дал, я не взял. Так и скажешь.
Поднимаясь к себе на этаж, он едва переставлял ноги.
– Будильник не забыть завести.
И усмехнулся: «Зачем?»
Во сне он видел смеющегося человека, и этот его смех неким образом превратился в кашель. Проснулся, а это сосед молотком в стену дубасит.
Тяжело поднялся, прошлёпал в туалет, потом присел на пуфик у телефона, взялся набирать номер, но бросил. Из-за стекла серванта на него смотрела с фотокарточки дочь.
«Поехать разве?.. Интересно, чем сейчас занимаются?..»
Василий закрыл глаза. И увидал улочку, поросшую травой, головы подсолнухов, перевесившихся через плетень…