Игорь Агафонов – Алхимик. Повести и рассказы (страница 3)

В данном же конкретном случае деньги были нужны позарез – карточный долг нависал дамокловым мечом. Один его знакомый так разыгрался однажды, что жену родную на кон поставил и дочь, а затем и жизнь собственную… Явился к брату: выручи. Тот: я же не заставлял тебя играть. На утро нашли картёжника на яблоне повесившимся. Василий тоже, бывало, просаживал всё – материальное (на жизнь чью-то, однако, ни разу не покушался таким образом), ловил тачку, мчался в долг, сгребал дома все побрякушки у жены, другой какой скарб стоящий и обратно за стол. Нинка, жена, слава Богу, ни слова – ни полслова. У отца, когда он ещё жив был, тоже занимал. Он только и спросит: ты мне их вернёшь? Не знаю, честно ответит Василий, смысла потому что нет лукавить – ни себе, ни отцу, тем более, кому ещё сына понять, если не ему. Всё наставлял: запомни, у картишек нет братишек. Когда Василий в последнее время играл с ним, тому всё казалось, что сын его жалеет, и это его раздражало. Василий после его смерти узнал, что выигранные у него деньги отец Нинке отдавал. Всё повторял: у тебя, сын, нет жёсткости.

– Вот грузчики жалуются, не на чем товар возить. – Паныч по-прежнему опирается задницей о столешницу и руки на груди скрещены. – Тележки новые куда-то запропастились.

– А я тут при чём? – У Василия заторможенность благодаря коньяку уже истаяла окончательно, он попытался разглядеть через тёмные стёкла очков глаза директора, но тщетно.

Паныч рассмеялся, даже кудри его каштановые запружинили по плечам, хорошо рассмеялся вроде бы, без подтекста, по крайней мере.

Месяца два назад Паныч устроил вечеринку в магазине, ансамбль дорогой пригласил, обслугу по высшему разряду, гуляй, ребята, короче, но щедрость мою помни. И на этой вечеринке приключилась оказия. Работала в отделе штучных товаров одна мамзель, ничего себе, всё при ней и даже сверх стандарта. Словом, если шуры-муры заводить, то в самый раз. Только Панычу она была, как Василий примечал, ни к чему, у него и без этой крали хватало ширпотреба – что днём, что ночью. И придирался он к ней, в сущности, по делу: уйдёт куда и вот лясы точит, отдел же без присмотра. А ей, стало быть, помнилось, будто он неспроста не равнодушен, и сказанула мужу своему. А муж на этой вечеринке присутствовал. Василий видел, что в кабинет к Панычу зашли трое, но значения не придал – мало ли зачем и кто заходит к босу. Спустился со второго этажа в зал, где танцы вовсю бацали, успел крутануться с одной. Потом Вовик подходит, сообщает: Паныча побили. Василий не поверил: не так-то просто побить Паныча – парень крепкий и тренированный. Пошёл – увидел. Действительно. Прилично отделали. Спросил: «Где они?» Махнул рукой – ушли, мол, вниз по лестнице. Василий побежал вдогонку, выдернул трубу из заграждения к кассам, тут и обидчики, все трое, выруливают – чёрт их знает, может, на посошок выпить задержались. Двоих вырубил сразу – первому по ключице долбанул, второму по рукам, а третьего сперва кулаком оглушил, затем сзади за горло трубой прихватил и пару раз по носу и по зубам. То есть тридцать секунд и всё о”кэй. Так Панычу и доложил. А Паныч и сам всё видел из окна своего кабинета. Кроме того, он позвонил в отделение, откуда приехали быстро, бузотёров этих прибрали, и вечер продолжался. Потом та самая краля, чей муженёк затеял все эти выяснения, подошла, попросила съездить в отделение, чтобы отпустили мужа с сотоварищи. Паныч сразу почему-то согласился. Пришлось Василию же ехать на Панычевой машине. Зашёл, представился от кого, передал просьбу, пригласил зайти, что называется, отовариться, – как учили, короче. Те только спросили: на чём довезти имеется? Вынесли этих ребят, побросали в машину и адью. Такая, стало быть, история. Теперь что же касается этих тележек, коих так не достаёт грузчикам… Их Василий толкнул на сторону вчера в обеденный перерыв, когда в подсобках было тихо. А что такого особенного? Подходит мужик, вежливо объясняет: так и так, мол, очень нужно, продай… Как откажешь? Василий и продал. Долг, как уже сказано, карточный висел над ним… Вот так, Паныч, грамотный ты мужик, башковитый, с перспективой… купи новые тележки, тебе это раз плюнуть, после сочтёмся. Тесть у Паныча директор большого торга, он его и на путь наставил. Что ещё помнит о нём Василий? А, вот. Хотя, возможно, и трёп обыкновенный, но похоже на правду. Он на Украине (во времена ещё оные) торговый институт заканчивал, а экзамены сдавал следующим образом: покупал преподавателю, не то декану путёвку на Карибы и там за коньячком и балычком заполнял свою зачётку. Ну да ладно, это не его, Василия, дело. У каждого своё амплуа, стезя так сказать.

– А вот знаешь ли ты настоящую цену товару?

Это что, вопрос на засыпку? – Василий слегка настораживается.

– Не знаешь, я вижу. – Паныч наклоняется и теперь сам поверх очков заглядывает в глаза Василию. – И это весьма и весьма жаль. Потому что мне не нужны люди, которые плохо разбираются в ценах…

Василий, наконец, понимает, что Паныч вовсе не журит его… он вовсе его не журит.

– Так что, дорогой, деньги, как выражаются, на бочку и после этого пшёл вон!

Вот этого «пшёл вон!» Василий ему не простит. Ладно бы изругал, вспылив, и в запальчивости этой послал подальше, но тут тебе ноль эмоций, тут жест продуманный, давно заготовленный… Время, мол, пришло расстаться. «Чёрт! А ведь он меня подловил!.. – Василия даже в пот бросило от догадки. – А то чего бы это средь бела дня покупатель на тележки объявился… и чтоб никого поблизости не случилось! Это ж нонсенс! Только для чего… почему? Почему подловил, за что?» Впрочем, кто-то сказал про Паныча: не любит он быть в долгу… То есть ты ему добро, а он на тебя в обиде за это… Или это он сейчас придумал?..

Вечером Василий решил съездить к Семёну (три станции на электричке) … вернее, не к нему самому, а к брату младшему, Славику… Тут необходимо пояснить. Раньше Василий работал в отделе заказов большого масштаба – инвалидов, пенсионеров разных гречкой и прочим товаром снабжали, это ещё в девяностом году, когда напряжёнка со всеми этими товарами наблюдалась. И хозяйкой там стояла Лизавет Романовна. Хваткая баба, связи имела на приличных уровнях. И вот пригрела она паренька смышлёного, Семёна Конова, и с его помощью ворочала делами будь здоров. Товар, гуманитарка всякая вагонами поступали бесперебойно – их пускали налево и со всеми, с кем нужно, делились. По-умному, стало быть, крутили-вертели. Умели. А потом Семён на Лизаветиной дочке женился. Возможно, через дочку она его и узнала, Василий подробностей не выведывал. Свадьба по тем временам – что сейчас на миллиард, наверно. Позже, имея деньги и прикрытие, Семён потихоньку сколачивал группу, боевичков-исполнителей, исправно им платил, но и дисциплину держал. Такой дисциплины в армии и по сей день нет. И ныне Семён Конов на иерархической лестнице числится где-то, пользуясь опять же армейской терминологией, на уровне батальонного командира. Есть и над ним люди, но кое в чём он уже и сам-сусам. Кумекает.

Василий не знает, с каких пор его директор Паныч завязан с Коновым. Тут так: надо тебе знать – скажут: знай; не надо – и не спрашивай. Семён только с виду улыбчив. Если долг требует с кого – тому кажется, что перед ним ну прям отец родной, но когда срок иссякает… Словом, счётчик включен. И с Панычем Семён будто с лучшим другом. Однако по обрывкам разговоров Василий смекнул давно, что если надо, ничто Семёна не остановит. Ничто. И зря Паныч темнит, скрывает от Семёна те два магазина, что на своё имя прикупил недавно… Мало того, что Семён уже информирован… тут ещё старая обида быльём не поросла. Лизавету Паныч уволил, тёща Конова как-никак. Пока была в отпуске, он другую заведующую отделом подыскал. Лизавета на это только и сказала: молодой ты, Паныч, да ранний. Жадность тебя до добра не доведёт. Василий в их дела не вникал и не вникает, понятно, но трёп такой: тем Лизавета Панычу не угодила, что мало отстёгивала за левый продукт.

Так вот, когда младший братишка вернулся из армии, Василий свёл его с Коновым, а тот, в свою очередь, рекомендовал его Лизавете в отдел. Затем нечаянный для Василия, прямо скажем, поворот – Славик сходится с Лизаветой. Пробовал вразумить младшего, да что – упрям и себе на уме. А он, Василий, главное, печётся о нём, с Панычем договаривается: мол, надо парню квалификацию приобретать, как бы куда пристроить… Паныч: хорошо, давай бери его к себе, пусть учится мясо рубить. Василий идёт в отдел заказов и что видит? Его братишка вместо Лизаветы расхаживает повсюду с ключами, распоряжается, втыки, кому надо, выдаёт, товар налево пускает… Все уже не к Лизавете, к нему обращаются. Хозяин, одним словом. И быстро так борзеть начал, что свои ребята Василию начали жаловаться (это, естественно, позже), что дерёт безбожно. Василий тут же ему сказал: смотри, паренёк, своих обижать – дышать забудешь. Он, правда, сразу смекнул, башковитый потому что. Отец, между прочим, в Славке души не чаял, в отличие от старших, Василия с Николаем, позволял ему всё, и держал себя с ним, как с товарищем, без устали мог с ним играть в самые дурацкие игры. Например, лежит на диване, читает, Славик подкрадывается и из водяного пистолета бац, отец вскакивает и в погоню. Затем вооружается тоже брызгалкой и начинается водяная война. Мать приходит домой – в квартире библейский потоп. Мог Славик и такую штучку учудить. Сидит, учит уроки. Вдруг кричит благушей «Па-апка!» Отец несётся и заикаясь: «Что, сынку… случилось?» А Славик очень спокойно: «Подай, пожалуйста стёрку, под стул закатилась.» То есть нужно всего лишь нагнуться и руку протянуть, а он отца зовёт. А то ещё, спрашивает: «Па, а на работе знают, что ты дурак?» Отец поперхнулся (дело за столом было): «Нет… воде бы.» – «А почему ты им не скажешь?» Отец гогочет, довольный. А то ещё, сочинение задали – про отца написать. Ну, Славик, ничего не объясняя, вроде как для себя, из любопытства, вопросики задаёт. Мол, служил ли ты в армии и кем? Отец по своему обыкновению и уже в русле, так сказать, их отношений, отвечает, где и приврёт. Так и тут. Дескать, служил, а как же. Ракетчиком. Видел фильм, как сбили американского лётчика-разведчика, Пауэрса? Ну вот, это я его шендарахнул. Через день-другой Славик сообщает, что училка оценку не хочет ставить под его сочинением. А чего такое-то, отец спрашивает, лишних запятых понаставил? Да нет, пусть, говорит, сперва отец прочитает. Ну, отец и стал читать. Схватился за голову и давай хохотать. И сквозь слёзы проговаривает: из-за тебя могут, дескать, и в тюрягу упечь. Пауэрса он, видишь ли, шлёпнул.