Игнат Валунов – Созидатель (страница 8)
О.: Тебе бы рассказать обо всем этом моим взрослым. Я уже меньше понимаю.
А.: Я могу привести тебе простой пример. У каждого человека есть свой идеал красоты представителей противоположного пола, и он с большой долей вероятности полюбит того, кто этот идеал собой воплощает. Зачастую люди живут, не осознавая, каков именно их идеал красоты, пока не встретят человека, который олицетворяет его. Чип, встроенный в мозг человека, сможет, проанализировав его психику, построить образ, который будет полностью соответствовать идеалу красоты конкретного человека. И когда этот человек, находясь в виртуальной реальности, станет общаться со своим потенциальным партнером – неважно, как он его найдет в виртуальном пространстве, – внешность этого потенциального партнера будет подделана под то, как выглядит его идеал красоты. В виртуальной реальности с этим не будет никаких проблем! Скажу больше: чип будет анализировать психику на предмет того, какие слова он хочет или не хочет слышать в данный момент, что хочет или не хочет видеть в действиях партнера по отношению к себе. Есть несколько вариантов того, как результат этого анализа может быть использован в общении между людьми в виртуальном пространстве. Допустим, разговаривают двое влюбленных. В определенный момент мужчина может получить сообщение: твоя собеседница останется равнодушна, если ты комплиментарно выскажешься о красоте ее бровей, но обрадуется, если ты комплиментарно выскажешься о красоте ее глаз. Может все произойти и по-другому: мужчина скажет девушке, что считает ее брови прекрасными, но для ее ушей его слова будут откорректированы таким образом, что она услышит фразу о красоте ее глаз. Быть может, мужчина сам по себе ничего не скажет, но его рисуемый виртуальной реальностью образ сделает комплимент ее глазам. Любому человеку всегда будет нравиться его партнер благодаря возможностям искусственного интеллекта и виртуальной реальности. Соответственно, человека ни разу не покинет осознание, что он всегда будет нравиться своему партнеру, и ему, следовательно, не нужно корректировать свое поведение, пока он в компании с ним. Компьютер или предостережет его от неправильных шагов, или вообще изобразит его поведение так, что оно наверняка не вызовет отторжения у партнера.
О.: А зачем тогда вообще нужно будет взаимодействие с настоящими людьми в виртуальной реальности? Почему бы сразу не подменять их виртуальными людьми?
А.: Придет и к такому. Я описываю вариант, который возможен в переходный период. Так или иначе, описанные мною
О.: Не знаю. Хочу верить, что люди какое‑то время побалуются с этим, а потом откажутся.
А.: Может быть. Может быть, их в какой‑то момент ужаснет, что они планомерно превращаются в часть программного кода.
О.: Я расскажу своим взрослым про такую опасность. Хочу, чтобы они пришли к тебе и тоже послушали.
А.: Не надо их звать. Кому будет интересен мой творческий процесс, придут сами. Только такие люди и будут иметь шанс прислушаться ко мне.
О.: Я это учту. Ладненько, побегу к ним.
Когда Олег ушел, Андрей сказал себе, что идеи, которыми он поделился с мальчиком, мог поведать и Тимофею, но не хотел ничего упрощать для хозяина дома в вопросе искупления вины за поступки, продиктованные жаждой власти. В разговоре с ребенком, перед которым были открыты сотни жизненных путей, Андрей позволил себе максимально вольную, на какую был сейчас способен, трактовку будущего. Он знал, что еще не раз уточнит ее.
4
На следующий день первая начатая здесь картина была завершена. Он положил финальный мазок, отошел от мольберта на три шага и стал пристально разглядывать полотно. В тот момент, спустя считаные мгновения после завершения работы, Андрей продолжал жить ощущением, что сочетание красок, оставленных им на холсте, пока не пришло к своему самому естественному виду, что они, будто сохраняя некую податливость, еще могут обрести по-настоящему равновесный совокупный вид – подобно тому, как бисеринки, брошенные на смятый кусок материи, спустя лишь некоторое время распределятся по ложбинкам, подчиняясь действию силы притяжения и образовавшейся картине рельефа. Лишь спустя несколько минут Андрей окончательно остановился на мысли, что видит уже омертвевшее свое творение, плод труда, который подавал признаки жизни, то есть преображался, пока не был полноценен, и утратил их, стоило ему только принять оформленный вид. Таким его Андрею было совершенно не обидно отъять от себя.
Согласившись описать картину собственными словами, он сказал бы, что на ней символически изображен баланс между силами, регулирующими ход истории. Пусть общий тон заставлял видеть этот баланс так, будто он зиждился на упорном противодействии сил, которые обеспечивали его, и готов был разрушиться, стоило какой‑нибудь из сторон слегка перевесить. Но изображенное на картине отнюдь не передавало тревогу, оно скорее внушало тоску по далеким, никогда не наступавшим мифическим временам, когда человеку было будто под силу понимать сущность любых критичных изменений, претерпеваемых пусть одним человеком, пусть целым миром. Такую тоску легко разделили бы взрослые, которые, по словам мальчика Олега, были проникнуты идеей о возможном скором конце света.
Один раз во время работы в голове Андрея проскользнула мысль, что зритель с хорошей фантазией и впечатлительным умом углядит в картине обстановку становления народа, основу которого могли составлять полубожественные существа, непобедимые герои, могучие волшебники. В зависимости от психологических наклонностей зрителя этот молодой народ представился бы ему или нацеленным в полном единстве сражаться за свои земли, или готовым кочевать века напролет, или склонным уже скоро расколоться и затеять упорную гражданскую войну. Свойством этого народа могла быть строгая приверженность традициям, а могла быть привычка сметать любые устои во время принятия каких угодно судьбоносных решений. Самому Андрею казалось сейчас, что образы на его картине могли бы послужить хорошим фоном только для легенд о странствующем призраке. Он назвал ее «Миг старения».
На следующий день приехал Иннокентий и поинтересовался результатами работы. Поначалу новая картина произвела на него двоякое впечатление. Он признал, что готов подписать ее своим именем и показать на выставке, но одновременно не хочет выглядеть идиотски, когда его попросят истолковать содержание картины. Андрей предложил Иннокентию самому наполнить ее подходящими смыслами, однако Иннокентий не хотел и слышать подобных рекомендаций: мол, с его интеллектуальным уровнем ему не удастся придумать достойной интерпретации. Вкратце он рассказал о специфике своего общения с людьми, которые приходили на выставки его работ и просили объяснить их сущность. Чаще всего Иннокентий высказывался отвлеченно, замысловато, едва осмысленно, чем подкреплял свой образ загадочного, иногда чудаковатого творца. Иннокентий вспомнил, как ему приходилось выдавать реплики наподобие «тут я изобразил утреннее настроение человека, увидевшего накануне кошмарные галлюцинации», «здесь показана мысль людей, несогласных с избытком дорог в их городе», «эта картина изображает процесс перетекания идей из смысловой сферы космоса в покалеченные головы людей». Такие слова не вдохновляли посетителей выставок на изучение его картин, хотя и не играли особой роли в том, что он так и не стал популярным. Иннокентий не хотел своими странными фразами портить впечатление от картин, которые создал кто‑то более талантливый, чем он. Андрей не соглашался с ним и просил относиться к своим работам так, словно в момент завершения новой картины он полностью отторгает ее от себя в пользу заказчика – и с того момента имеет с ней не больше общего, чем любой человек, причастный к производству красок и холста, благодаря которым она появилась на свет.
Такие рассуждения озадачивали Иннокентия. Он подумал, что Андрей относится к творческому процессу не столь основательно, как обещал их первый разговор. Собственную работу над картинами Иннокентий привык называть выплеском беспорядочно подобравшихся произвольных мыслей, и все же порой во время работы над картиной какая‑то едва отчетливая стройная высокородная идея проблескивала в его сознании, звала максимально напрячь волю и ум и последовать за ней к величественным художественным завоеваниям. Но у него никогда не получалось держать эту идею в уме по-настоящему долго, и уже скоро возникало осознание, что порядок, в котором он наносит краски на полотно, недостаточно внятен для выражения какой‑либо четкой и последовательной концепции. Теперь Иннокентий подозревал Андрея в схожей неспособности создать работу, которая будет иметь логичную, внятно очерченную философию. Иннокентию важно было понять, справедливы ли такие подозрения. От этого зависело, откажется он от услуг Андрея в дальнейшем или нет. Иннокентий решил прибегнуть к помощи своего друга, который гипотетически мог выудить из Андрея максимум откровений о работе: по профессии друг был следователем и вдобавок в недавнем прошлом плотно интересовался творчеством Босха. Сочетание двух этих фактов и давало Иннокентию основание полагать, что Сергей – так звали друга – сможет вывести Андрея на чистую воду.