Иеромонах Прокопий (Пащенко) – Депрессия и травма: Как преодолеть? (страница 28)
Мысль о первоначальном отражении атаки и только последующих действиях по нейтрализации впечатления, оставленного ею, можно прокомментировать с помощью еще одного примера, заимствованного из области рукопашного боя. Некоторые специалисты по рукопашному бою полагают, что если на человека, имеющего спрятанный нож, нападает противник, то пытаться вытащить нож сию секунду – неперспективно. Пытаясь вытащить нож во время нахождения на близкой дистанции с противником, человек рискует раскрыться перед противником. В тот миг, когда рука потянется за ножом, противник может нанести удар в незащищенную рукой область. А потому за благоразумное действие данные специалисты полагают первоначальный разрыв дистанции. Как он будет произведен – прыжком ли назад, оглушением ли противника шокирующим ударом с последующим отходом – вопрос вторичный. Увеличив дистанцию, человек имеет возможность выхватить нож и встретить новый виток разворачивающейся схватки (или не встретить, так как, увидев нож, противник решит удалиться).
О том, как ум человека выходит из «облака» мыслей, можно получить представление по трем эпизодам, описанным в книге «Отец Арсений». В этой книге приводятся рассказы о священнике, репрессированном в годы гонений на веру. Также приводятся рассказы о его духовных чадах, некоторые из этих рассказов записаны по просьбе самого священника.
В главе «Помню» рассказывается, как один человек, оказавшийся в концентрационном лагере, хотел покончить с собой вследствие охваченности состоянием безысходности. «Отчаяние все сильнее охватывало меня, – так он описывал свои переживания, – жить не хватало сил. Я решил умереть». Он считал, что для родных он уже давно умер, так как на их запрос о нем, они, вероятно, получили ответ: «Не числится» (примечательно, что расстрельная статья реализовывалась под формулировкой «десять лет без права переписки»).
Он принял решение умереть, причем решил, что сам выберет время, а не отдаст право выбора на откуп охране и уголовникам. Решил не ждать пока его добьет мороз или голод, он хотел умереть «сейчас, теперь».
Рассказчик считал, что его поступок продиктован не трусостью, а необходимостью, ведь, по его мнению, «бороться за жизнь можно тогда, когда есть надежда». Но в «особом» (концентрационном лагере «особого назначения», предназначенном для уничтожения людей, он этой надежды для себя не видел).
Он добыл веревку и уже направился к балке в бараке, на которой заключенные вешались, чтоб последовать их печальному примеру. Когда он проходил мимо отца Арсения, отец Арсений взял его за руку и начал с ним говорить. Поначалу рассказчик ожесточенно противился попытке отца Арсения помочь и стремился реализовать свое желание покончить с собой. «Я озлобленно отвечаю, – повествовал он, – оскорбляю, стараюсь уйти, а он, сжимая мне руку, тихо и спокойно говорит. Прерываю его, но он продолжает говорить о жизни, о том, что человек не имеет права сам уничтожать ее, а должен сделать все, чтобы сохранить. И вот наступает минута, когда я уже слушаю старика и начинаю отчетливо понимать, что он неведомыми путями уже подал мне руку помощи. Ничего не изменилось для меня в «особом», но я уже не одинок.
Он не навязывает мне своего Бога, он только упомянул о Нем. Сейчас старик просто помогает мне, и я вижу и понимаю, что он имеет какую-то особую внутреннюю силу, которой у меня нет. Я начинаю чувствовать, что этот человек берет на себя все мое безысходное горе (о том, что не всякий может брать на себя горе другого человека, см. выше) и тяжесть лагерной жизни, он понесет это вместе со мной, и я не иду больше к балке (на которой он хотел повеситься) и навсегда остаюсь с этим стариком. Потом я узнаю, что он совсем не старик, а просто прожил несколько лет в «особом» и изможден до последней степени. Одни зовут его" Петр Андреевич", другие – "отец Арсений", и это имя, образ и жизнь его забыть никогда нельзя. Отец Арсений открыл новую жизнь, привел к Богу, заново создал мое внутреннее "я"».
Во втором эпизоде, описанном в главе «Вспоминаю», рассказывается о женщине, которую звали Надежда Петровна. В годы репрессий она потеряла своего мужа и детей и ей было очень тяжело. «Помню: как-то вечером, – рассказывал она, – охватила меня тоска гнетущая, давящая. Дети Юрий и Сергей неотступно стояли перед глазами, вспоминала все время мужа, и что-то темное заползало мне в душу, хотелось броситься на пол и биться головой, кричать, рыдая, обо всем потерянном, утраченном. Жизнь казалась бесцельной и ненужной теперь. Для чего жить? Для чего? Я металась по комнате, кидалась на кровать, закусывая зубами подушку, вставала и беззвучно плакала, слезы заливали лицо. Кто мне поможет? Кто мне ответит за то, что случилось? Кто?
Было так тяжело, что я хотела умереть. Мне вспоминались страдания детей в детских домах, ужас расставания с ними при аресте, их расширенные глаза, полные страха и мольбы, обращенные ко мне, уходящей с арестовавшими меня работниками НКВД. Смерть мужа в лагере. Допросы и моя жизнь. Все проносилось с какой-то особой четкостью, обостренно, болезненно. Хотелось куда-то бежать и потребовать ответа: ЗАЧЕМ все это было?»
Зайдя в комнату отца Арсения (который на тот момент уже освободился из лагеря; он приехал в дом Надежды Петровны по подсказке одного заключенного, который сказал, что в этом доме отец Арсений найдет приют), сквозь охватившие ее рыдания Надежда Петровна смогла сказать только одно: «Помогите, мне очень тяжело!»
«Захлебываясь от рыданий, – рассказывает Надежда Петровна, – я стала говорить, сперва озлобленно, потом раздраженно и, наконец, успокоилась. И вся моя жизнь, вся до мельчайших подробностей, вставала передо мной, и я выплескивала ее на о. Арсения. Рассказывала о себе, детях, муже, о горе, страданиях, о своей жизни, об ошибках, стремлениях, о прошлой работе. Прошлое, обнаженное прошлое вдруг предстало передо мной совершенно по-другому. Рассказывая о себе, я увидела не только себя, но и тех людей, которым я приносила страдания, боль, унижение, возможно, и смерть. Все прошло перед моими глазами. Слова молитвы, услышанные мной, во все время моего рассказа, незримо присутствовали, как бы освещая мне путь. Говорила я долго, несколько часов, а о. Арсений, опершись руками на стол, недвижно слушал меня, не прерывая, не поправляя. Когда я кончила, сама удивившись тому, что рассказала, о. Арсений встал, подошел к иконе, поправил лампадку, перекрестился несколько раз и стал говорить. Говорил он, вероятно, недолго, но то, что сказал, еще и еще раз заставило меня понять все свои страдания иначе, чем я понимала их раньше. Ведь страдала и мучилась я и за те дела, которые когда-то совершала, ведь и от моих поступков и действий страдали люди, а я не думала о них, забывая об их мучениях. Почему я должна быть лучше их? Отец Арсений сказал: "Хорошо, что Вы мне рассказали свою жизнь, ибо полная откровенность – это кладезь очищения совести человека. Вы найдете себя, Надежда Петровна", – и трижды благословил меня. Я не стала сразу верующей, но поняла, что есть многое, то многое, что упущено мною в жизни, и это упущенное и ранее не найденное с помощью Божией и о. Арсения я нашла».
Третий эпизод относится к истории самого отца Арсения. Незадолго до освобождения из лагеря он при виде массовых захоронений был подвергнут атаке приступа тоски. О его переживаниях в тот момент, о том, вследствие опоры на какие основания он из этого состояния охваченности вышел, каждый может прочитать самостоятельно в главе «Прощание».
Как этот эпизод, так и некоторые другие из упомянутых выше, с иных углов разбираются в цикле лекций «Преодоление травматического опыта: Христианские и психологические аспекты», в пунктах 5a-5b.
Часть IV. Депрессия как состояние сознания
Четвертая часть данной книги является расшифровкой 75 беседы (с небольшими сокращениями и дополнениями) первой части одноименного цикла лекций. Здесь развиваются взгляды (часть их была «озвучена» в части третьей) на депрессию как на измененное состояние сознания. Разбираются некоторые из причин, вследствие которых человек может в это измененное состояние войти, и пути, по которым он из этого состояния может выйти.
Примечательно, что на самой лекции присутствовал паломник, несколько часов назад горевший желанием пожить в монастыре еще несколько дней, а потом вдруг испытавший крушение этого желания. Охваченный паникой и депрессией, он недоумевал, как такая метаморфоза с ним могла приключиться. Новое свое видение мира: «Бежать отсюда, бежать!» он принял за чистую монету. Ознакомившись с приведенными в статье мыслями, он вернулся к прежнему своему желанию, сказав: «В меня просто вошли». Причем он осознал, что крушению прежнего видения мира способствовала реализация желания съесть в обед целиковую тарелку со вкусными пельменями, что явно превышало разумную меру. Отдав все свое внимание реализации данного действа, он открыл брешь в своем сознании, через которую и «вошли». Также он понял, что для выхода из депрессии необходимо мужественно встретиться с тяжестью, не убегать от нее в вино и шопинг, а осознать причину ее возникновения и изменить искаженные сегменты поведения. Тяжесть, если она воспринята сквозь призму конструктива и, если человек готов принять ее урок, на самом деле подводит человека к предпосылкам, на основании которых зарождается радость. А она зарождается, в том числе и вследствие изменения отношения человека к миру, к людям (ответы, в которых суммируется материал четырех частей статьи: «Депрессия. И что все-таки делать», «Радость и смысл – куда же они подевались (в том числе о последствиях осуждения)», «Состояние – работа валится из рук, схожу с ума»[105]).